Праксиология занимается деятельностью отдельных людей. И лишь в процессе ее исследований появляется знание о человеческом сотрудничестве, а социальная деятельность трактуется как особый случай более общей категории человеческой деятельности как таковой.
Этот методологический индивидуализм всегда подвергался яростной критике различных метафизических школ и пренебрежительно назывался номиналистическим заблуждением. Реальный человек всегда является членом общественного целого. Невозможно представить существование человека, отделенного от остального человечества и не имеющего связей с обществом. Человек суть продукт общественной эволюции. Его наиболее выдающаяся характерная черта разум могла появиться лишь в структуре взаимных связей общества. Не существует мышления, независимого от концепций и понятий языка. Но речь является общественным феноменом. Человек всегда член коллектива. Как целое логически и во времени предшествует своим частям или членам, так и изучение индивида следует за изучением общества.

инственный адекватный метод научного исследования проблем человека метод универсализма или коллективизма.
Дискуссия о том, что логически первично, целое или его части, бессмысленна. Логически понятия целого и части являются соотносительными. Как логические концепции они находятся вне времени.
Неуместна в отношении нашей проблемы и ссылка на антагонизм реализма и номинализма в том смысле, какой им придавали средневековые схоласты. Бесспорно, в области человеческой деятельности реально существуют общественные образования. Никто не рискнет отрицать, что нации, государства, муниципалитеты, партии, религиозные общины являются реальными факторами, определяющими ход человеческих событий. Методологический индивидуализм вовсе не оспаривает значимость коллективных целостностей, считая одной из основных своих задач описание и анализ их становления и исчезновения, изменяющейся структуры и функционирования. Он выбирает единственный метод, позволяющий добиться удовлетворительного решения этой проблемы.
Прежде всего мы должны осознать, что все действия производятся индивидами. Коллективное всегда проявляются через одного или нескольких индивидов, чьи действия относятся к коллективному как ко вторичному источнику. Именно значение, придаваемое деятельности индивидами и всеми заинтересованными сторонами, определяет ее характер. Смысл, придаваемый деятельности индивидами и всеми заинтересованными сторонами, определяет ее характер.

ысл характеризует ту или иную деятельность как деятельность индивида или как деятельность государства или муниципалитета. Преступника казнит палач, а не государство. Именно замысел тех, кто в этом заинтересован, различает в действиях палача действия государства. Пусть группа вооруженных людей захватила дворец. Именно замысел заинтересованных сторон ставит этот поступок в вину не офицерам и солдатам непосредственно, а их нации. Если мы тщательно исследуем смысл действий, предпринимаемых индивидами, то неизбежно узнаем все о деятельности коллективных целостностей, поскольку коллектив не существует вне деятельности отдельных членов. Коллектив живет в деятельности составляющих его индивидов. Реальность общественного образования заключается в направлении и облегчении деятельности со стороны индивидов. Таким образом, путь к познанию коллективных целостностей лежит через анализ деятельности отдельных индивидов.
Как мыслящее и действующее существо человек возникает из своего дочеловеческого существования уже как общественное существо. Эволюция мышления, языка и сотрудничества результаты одного процесса; они были нераздельно и необходимо связаны друг с другом. Но это происходит с индивидами. Этот процесс выражается в изменении поведения индивидов. Помимо индивидов нет другой субстанции, где бы этот процесс происходил. Помимо деятельности индивидов не существует другого субстрата общества.
Наличие наций, государств и вероисповеданий, общественного сотрудничества при разделении труда различимо только в деятельности конкретных индивидов.

е никто не познал нацию, не познав входящих в нее индивидов. В этом смысле можно сказать, что общественные коллективы возникают через деятельность индивидов. Но это не означает, что индивиды предшествуют им во времени. Просто коллектив образуют определенные действия индивидов.
Нет необходимости спорить, равняется ли коллектив сумме своих элементов или больше ее, является ли он sui generis*, можно ли говорить о его воле, планах, целях и действиях и приписывать ему особую душу. Подобная доктринерская болтовня бессмысленна. Коллективное целое определенный аспект деятельности различных индивидов и в качестве такового является реальностью, определяющей ход событий.
Вера в то, что коллективное целое можно сделать видимым, иллюзорна. Оно никогда не видно; его познание это всегда результат понимания значений, которые действующие люди придают своим действиям. Возьмем, к примеру, толпу, т.е. множество людей. Является ли толпа просто сборищем, массами (в смысле, в котором этот термин используется в современной психологии), организованной группой или другим общественным образованием? На этот вопрос можно ответить, только выяснив смысл, который они сами придают своему присутствию здесь. Не чувства, но понимание, мыслительный процесс позволяют нам осознать общественное образование.
Непреодолимым препятствием для того, кто захочет начать изучение человеческой деятельности с коллективных единиц, станет тот факт, что индивид в одно и то же время может принадлежать и, за исключением самых примитивных дикарей, реально принадлежит к разным коллективным образованиям.

облемы, возникающие вследствие множественности общественных единиц и их взаимного антагонизма, могут быть решены только при помощи методологического индивидуализма[Критику коллективистской теории общества см. на с. 137145. * В своем роде, своеобразный (лат.). Прим. пер.].
Я и Мы
Эго суть личность действующего существа. Это бесспорная данность, и оно не может быть растворено или заговорено никакими рассуждениями или софизмами.
Мы есть всегда результат суммирования, соединяющего два или более Эго. Когда кто-то говорит Я, то уже не требуется никаких дальнейших уточнений для установления значения. То же самое верно и по отношению к Ты, и по отношению к Он при условии, что личность его четко определена. Но если человек говорит Мы, то необходима дополнительная информация для уточнения Я, которые собраны в этом Мы. Мы всегда говорят конкретные индивиды; даже если они говорят хором, все равно остается произнесение этого слова отдельными индивидами. Каждый из Мы не может действовать иначе, как от своего собственного имени. Они могут действовать все вместе или один из них может действовать за них всех. В последнем случае сотрудничество других заключается в создании ситуации, при которой деятельность одного оказалась бы полезной и для остальных. Только в этом смысле представитель социального образования может действовать за всех; отдельные члены коллектива или заставляют, или разрешают действиям одного человека затрагивать и их тоже.

пытки психологии растворить Я и разоблачить его как иллюзию тщетны. Праксиологическое Я не подлежит сомнению. Не важно, кем человек был или кем он может стать позднее, в момент выбора и действия он является Я.
От pluralis logicus* (и от просто протокольного pluralis majestaticus**) нам следует отличать pluralis gloriosus***. Если канадец, никогда не стоявший на коньках, заявляет: Мы лучше всех в мире играем в хоккей или какой-нибудь неотесанный итальянец гордо заявляет: Мы самые выдающиеся художники в мире, то это никого не вводит в заблуждение. Но в отношении политических и экономических проблем pluralis gloriosus перерастает в pluralis imperialis**** и в этом качестве играет значительную роль, прокладывая путь для одобрения доктрин, определяющих международную экономическую политику.

Источник: uchebnik-ekonomika.com

Я пытался представить доводы против субстантивной философии истории,

подчёркивая определённые логические особенности так называемого языка вре-

мени. В ходе этой критики я старался уточнить наше понятие истории, предпо-

ложив, что субстантивная философия истории опирается на неправомерное рас-

пространение способов описания, характерных для истории, за пределы облас-


ти их применимости. Затем я попытался очертить границу, которую мы посто-

янно стремимся преодолеть, однако не можем этого сделать. Анализ истории и

анализ субстантивной философии истории взаимосвязаны приблизительно так

же, как трансцендентальная аналитика и трансцендентальная диалектика в «Кри-

тике чистого разума» Канта: диалектика показывает, какая прискорбная судьба

ожидает разум, когда формы рассудка, описываемые аналитикой, он пытается

вывести за пределы области их применения, а именно области опыта. Я хотел

бы, чтобы мои рассуждения были поняты в духе критической философии.

Какими бы неудовлетворительными ни были мои доводы, я ничего не могу

к ним добавить. Но прежде чем закончить, я хотел бы ответить на упрёк иного

рода, который иногда предъявляют субстантивной философии истории, а имен-

но будто она поддерживает то воззрение, согласно которому историю творят

не люди, движущими силами истории являются определенные сверхчелове-

ческие или сверхъестественные сущности. Я не хочу сказать, что этот упрёк

несправедлив, но я не вижу здесь чего-то философски предосудительного. Даже

если философствующие историки принимают такие сущности, то независимо

оттого, ошибаются они или нет, их ошибка будет фактической и эмпиричес-

кой, а не концептуальной или философской. Однако, чтобы убедиться в этом,


нужен тщательный концептуальный анализ, ибо вопрос чрезвычайно запутан,

и его обсуждение требует обращения к сложным темам в онтологии, теории

значения, методологии и философии языка, для распутывания которых вряд

ли найдутся энтузиасты. Я попытаюсь здесь осуществить такой анализ в на-

дежде на то, что при этом нам удастся продвинуться ещё дальше в понимании

исторических предложений.

Под историческим предложением я буду понимать предложение, фор-

мулирующее некоторый факт относительно прошлого. Исторические со-

чинения состоят, главным образом, из исторических предложений и вдо-

бавок отличаются ещё и тем, что значительное число входящих в них ис-

торических предложений в качестве грамматического подлежащего ис-

пользуют имена собственные (например «Фридрих V») или определённые дес-

крипции (например «Курфюрст в 1618 г.») реально существовавших людей.

244 Артур Данто. Аналитическая философия истории

Однако эти лингвистические особенности немного дают для адекватной ха-

рактеристики исторических сочинений. Исторические предложения встреча-

ются не только в исторических сочинениях, и хотя (с логической точки зре-

ния) трудно себе представить, что историческое сочинение не содержит исто-

рических предложений, гораздо легче вообразить историческое сочинение, в

котором исторические предложения не используют выражений, прямо ссыла-


ющихся на каких-то реально существовавших людей. В самом деле, гораздо

труднее было бы вообразить себе историческое сочинение, все предложения

которого используют такие выражения.

Отдельные люди являются не единственными индивидами, на которых пря-

мо указывает подлежащее исторических предложений. В дополнение к ним

имеется ещё и то, что я буду называть социальными индивидами. Предвари-

тельно их можно охарактеризовать как такие индивиды, которые в качестве

своих частей содержат отдельных людей. Примерами социальных индивидов

могут служить общественные классы («немецкая буржуазия в 1618 г.»), наци-

ональные группы («баварцы»), религиозные организации («протестантская

церковь»), события крупного масштаба («Тридцатилетняя война»), широкие

социальные движения («контрреформация») и т. п. Но и отдельные люди, и

социальные индивиды не исчерпывают класс тех индивидов, к которым может

относиться и подлежащее исторических предложений, поэтому предложения,

говорящие о конкретных личностях и о социальных индивидах, ещё не охва-

тывают всех исторических предложений. Тем не менее я буду рассматривать

здесь именно эти два вида исторических предложений.

Я думаю, каждый согласится с тем, что из языка историков нелегко устра-

нить предложения каждого из этих видов. Например, трудно понять, каким


образом историк смог бы выразить — с помощью одних лишь предложений,

говорящих о конкретных людях, — информацию, которую просто и ясно сооб-

щает предложение: «Тридцатилетняя война началась в 1618 г.». Однако не-

смотря на то, что такие предложения значительно облегчают передачу инфор-

мации и построение повествований, некоторые историки и философы выра-

жали определённые сомнения в отношении использования этого последнего

вида предложений — сомнения, порождённые недоверием к социальным ин-

дивидам. Эти мыслители проявляют вполне простительное отвращение к мысли

о том, что общество состоит из отдельных людей и других, сверхчеловеческих

индивидов, которые хотя и включают в качестве своих частей отдельных лю-

дей, но не вполне тождественны этим частям и живут, так сказать, своей соб-

ственной жизнью. Эти авторы полагают, в том или ином смысле, что общество

состоит только из конкретных людей и нет ничего такого, что состояло бы из

конкретных людей, но наряду с ними было бы равноправным элементом соци-

ального мира. Таким образом, на первый взгляд кажется, что обсуждаемый

вопрос является онтологическим. Например, философ Дж. Уоткинс пишет:

Глава XII 245

«Первичными элементами социального мира являются отдельные люди,

которые действуют, в большей или меньшей степени сообразовываясь

со своим пониманием окружающих условий. Каждая сложная ситуация,


установление или событие есть результат конкретной конфигурации ин-

дивидов, их убеждений и предрасположенностей, их физических ресур-

сов и окружающих условий»

И историк проф. А.-Ж. Мару, который не устаёт предупреждать нас о

том, что на земле и на небесах есть многое такое, что и не снилось нашей

философии, пишет:

«Се qui "a reelement existe", се n’est ni le fait de civilisation, ni le systeme

ou le supersysteme, mais 1’etre humain dont 1’individualite est le seul

veritable organisme autentiquement fourni par 1’experience» 2.

Почти несомненно, что слово «цивилизация» употреблено здесь в це-

лях полемики с хорошо известным тезисом проф. Тойнби, гласящим, что

цивилизации обладают собственной жизнью и, более того, являются наи-

меньшими единицами исторического исследования. Но на самом деле он

отвергает все предполагаемые сверхчеловеческие сущности в истории:

«A lire certains travaux contemporains, on а Г impression que les acteurs

de 1’histoire ne sont plus des hommes, mais des entities, la Cite antique,

la feodalite, la bourgoisie capitaliste, le proletariat revolutionnaire. II у

a la un exces» 3.

Уоткинс, в общем, также отвергает предположение о том, что «в исто-

рии действуют некоторые сверхчеловеческие силы или факторы», напри-

мер «долговременные циклы в экономике, которые якобы осуществляют-

ся сами по себе, не регулируются человеческой деятельностью и не могут

быть выражены через неё», и настаивает на том, что «люди являются…

единственными движущими силами — агентами истории» 4.

В процитированных отрывках наши авторы проявляют такое едино-

душие, что кажется излишним педантизмом пытаться выяснять различия

в их позициях. Тем не менее мне представляется, что на самом деле они

выражают разные и даже независимые точки зрения. Позиция проф. Мару

совершенно недвусмысленно относится к онтологии. Он утверждает, что

в социальном мире существуют только конкретные люди, а сверхчеловечес-

кие, или социальные, индивиды не существуют. Его критерий применимости

выражения <« существует» очевидно является эпистемологическим: х суще-

ствует тогда и только тогда, когда мы переживаем х в опыте. Напротив, проф.

Уоткинс, возможно, и не защищает онтологический тезис. Он утверждает лишь,

246 Артур Данто. Аналитическая философия истории Глава XII 247

что люди являются первичными (ultimate) элементами социального мира, и

контекст совершенно ясно показывает, что под первичностью он подразуме-

вает только то, что люди являются единственными движущими силами в соци-

альном мире. Однако из того, что люди являются единственными движущими

силами в социальном мире, не следует, что они являются единственными эле-

ментами этого мира: в социальном мире могут существовать и другие элемен-

ты, но они не являются движущими силами. Поэтому даже если бы Уоткинс и

присоединился к онтологическому тезису Мару, он в действительности выска-

зывает некоторый тезис относительно объяснения. Он хочет сказать приблизи-

тельно следующее: даже если социальные индивиды и существуют, их поведе-

ние в конечном счете следует объяснять, только ссылаясь на поведение конк-

ретных людей, а не ссылаться на поведение других социальных индивидов. И

это потому, добавил бы он, что только люди являются действующими причи-

нами в истории.

Имеются, как мы увидим, и ещё некоторые различия, на которые нам

полезно будет обратить внимание. Поскольку, однако, каждая из указан-

ных позиций в чем-то близка ещё к одному, третьему возможному тезису,

утверждающему, что предложения, говорящие о социальных индивидах,

«сводимы» к предложениям, которые ссылаются только на конкретных

людей, постольку важно понять, что ни одна из них не защищает редукци-

онизм. В нынешних или недавних философских дискуссиях такой редук-

ционизм получил приблизительно следующее выражение: если у нас есть

множество {S} предложений с терминами вида Т, обозначающими объек-

ты вида О, и другое множество {s} предложений с терминами вида t, обо-

значающими объекты вида о, и если каждое предложение «…Г…» из {S}

мы можем заменить одним или несколькими предложениями «…Л..» из {s},

то в своей онтологии мы обязаны принимать только объекты вида о. Даже

если бы такая программа была успешно выполнена, то отсюда, конечно,

ещё вовсе не следовало бы, что объекты вида О не существуют. Это гово-

рило бы лишь о том, что мы не обязаны предполагать существования та-

ких объектов. Ни один из авторов не считает, что предложения, говоря-

щие о социальных индивидах, в том или ином смысле устранимы из языка

историков. Действительно, я думаю, что даже если бы проф. Мару был

непреклонен в своём отрицании социальных индивидов, он едва ли смог

бы отрицать, что предложения такого рода играют необходимую роль в

исторических сочинениях. Для него эта роль заключается не в выражении

каких-то фактов относительно социальных индивидов, а в сообщении фактов

о конкретных людях — фактов, которые, быть может, трудно было бы выра-

зить с помощью предложений, говорящих об отдельных личностях, если их

вообще можно выразить таким образом.

К чему бы ни привел в конечном счете наш анализ понятия социально-

го индивида, я думаю, здесь целесообразно обратиться к конкретному при-

меру выражения историком некоторого факта относительно социального инди-

вида. В этом примере историк пытается объяснить некоторое изменение, в кото-

ром так или иначе принимало участие множество конкретных людей, но которо-

го тем не менее они, кажется, не осознавали. Это изменение происходило «нео-

щутимо» и совершилось приблизительно за семнадцать лет 5. Оно описывается

следующим образом: утрата «(Тридцатилетней войной) какого бы то ни было

духовного смысла». Важно обратить внимание на то, каким образом даются ссыл-

ки на конкретные личности. Причины этого изменения мисс Веджвуд

(Wedgewood) описывает следующим образом:

«В то время как возросший интерес к естественным наукам открыл

для учёного мира новую философию, трагические результаты рели-

гиозных столкновений дискредитировали представителей церкви в

качестве духовных наставников государства. Дело не в том, что вера

ослабела в массах, даже в образованных слоях она прочно сохраня-

лась. Однако она стала более личной, стала связываться с отноше-

нием между отдельным индивидом и его Создателем…

Как неизбежное следствие духовная сила ушла из общественной

жизни, хотя семена религии прорастали в частной жизни, и священ-

ники и пасторы, лишённые поддержки государства, вели безнадёж-

ный бой против философии и науки. В то время как истощенная

Германия ещё была погружена во мрак, над Европой уже занимался

новый рассвет, начавшийся в Италии и охвативший Францию, Ан-

глию и север Европы. Декарт и Гоббс уже писали свои сочинения,

открытия Галилея, Кеплера и Гарвея заняли своё место в общеприз-

нанной системе знания. Восхваление разума вытесняло слепые по-

рывы духа.

Но, в сущности, это были лишь восхваления. Небольшая группа об-

разованных людей, способных оценить значение новых учений, не

могла оказать большого влияния. Место прежних духовных убеж-

дений заняло пробудившееся национальное чувство.

Принципы абсолютизма и представительной власти утратили под-

держку религии и стали опираться на национализм. Это даёт ключ

к пониманию хода войны на заключительном этапе. Термины "про-

тестант" и "католик" постепенно теряли своё значение, но всё более

осязаемый смысл приобретали слова "немец", "француз" и "швед". Борь-

ба династии Габсбургов со своими противниками постепенно переста-

ла быть столкновением двух религий и превратилась в борьбу наций за

влияние…»*.

Кратко и чрезвычайно точными штрихами мисс Веджвуд описывает и

объясняет здесь, каким образом Тридцатилетняя война превратилась из

248 Артур Данто. Аналитическая философия истории

религиозного конфликта в политический, и когда она ссылается на конкрет-

ных индивидов, она делает это, главным образом, для того, чтобы проиллюст-

рировать это изменение или подтвердить, что изменение действительно про-

изошло. Они позволяют оценить, так сказать, поток истории. Вот примеры:

«Престарелый император, курфюрсты Саксонии, Бранденбурга и Ба-

варии, шведский канцлер, Ришелье… все ещё придерживались пре-

жней политики. Однако их окружало уже новое поколение воинов и

государственных деятелей. Вскормленные войной, они несли на себе

отпечаток чуждых их отцам осторожности, цинизма и презрения к

7 духовным идеалам»

Вот ещё один:

«Фридрих Богемский потерял свою корону вследствие того, что его

подданные не захотели подчиняться кальвинистским священникам;

его сын, принц Руперт, кальвинист в религии и морали, в Англии

боролся против пресвитериан и индепендентов, поскольку для него,

как и для большинства представителей его поколения, религия была

сугубо личным делом каждого человека» 8.

Эти разные индивиды и связанные с ними факты выбраны не потому,

что они интересны сами по себе, на самом деле они могут вообще никого не

интересовать, а благодаря их историческому значению: они показывают нам,

насколько велико было изменение во взглядах и поведении людей, принад-

лежащих к одному социальному слою. Рассмотрим ещё один пример. Бое-

вым кличем солдат во время битвы у Белой Горы был «Сайта Мария!».

Позднее, в битве при Нердлингене уже звучало: «Да здравствует Испания!».

Конечно, свидетели этих двух битв вряд ли оценили бы значение этих воз-

гласов. Важна разница между ними, та разница, в которой историк усмат-

ривает признак того, что «незаметно и быстро крест уступил место нацио-

нальному флагу».

Я думаю, очень немногие из этих изменений входили в чьи-то намере-

ния. Люди преследовали свои собственные цели, действовали, руковод-

ствуясь собственными представлениями об окружающих условиях, не заду-

мываясь о «значении» того, что они делают. Более того, описанные здесь изме-

нения нельзя проследить в биографии какого-либо отдельного человека, жив-

шего в то время. Это напоминает пример, восходящий к Лейбницу: можно из-

менить цвет голубого порошка, добавив к нему жёлтый порошок, так что вся

смесь приобретёт зелёную окраску, но при этом ни одна отдельная частица

порошка не изменит своего цвета. Даже если какие-то люди действительно

изменились, это ещё не даёт нам оснований судить о размахе изменений и даже

Глава XII 249

при наличии полных биографий всех людей, живших в то время, мы должны

были бы осуществить их тщательное сравнение, чтобы придти к выводу о том,

что изменение действительно произошло. Если говорить открыто и прямо, то

изменение произошло не в отдельных людях, а в обществе.

Мне кажется, рассматриваемый период даёт прекрасный пример того, что

Уоткинс называет «органикоподобным социальным поведением» и описывает

следующим образом:

«Члены социальной системы (т. е. совокупности индивидов, кото-

рые препятствуют или содействуют деятельности друг друга) совме-

стно приспосабливаются к ситуациям, создаваемым другими, таким

образом, что без всякого руководства свыше это приводит к равно-

весию, сохранению или к развитию системы» ‘.

Далее Уоткинс говорит, что:

«Такое крупномасштабное органикоподобное поведение, в котором

принимают участие широко рассеянные в- пространстве люди, ниче-

го не зная друг о друге, нельзя просто наблюдать. Его можно рекон-

струировать лишь теоретически — дедуцируя отдалённые социальные

последствия типичных реакций большого числа людей на повторяю-

щиеся ситуации».

Примером этого может служить описание мисс Веджвуд, однако сей-

час я хочу обратить внимание на тот факт, что социальные изменения, о

которых она говорит, сами по себе не наблюдаемы. Всё, что можно наблю-

дать — если пока отвлечься от вопросов, связанных с верификацией ут-

верждений о прошлом посредством наблюдения, — это поведение отдель-

ных людей. Но это поведение тем не менее должно оцениваться и истолко-

вываться в свете изменения социальной системы, и его следует считать

свидетельством, подтверждающим изменение системы. Только встав на

позиции крайнего верификационизма, мы могли бы сказать, что описа-

ние системы говорит о конкретных индивидах. Утверждения о поведении

индивидов, возможно, предоставляют единственные данные для верификации

утверждений об изменении социальной системы.

Имея это в виду, мы можем теперь понять упомянутые выше дальней-

шие различия между позициями Уоткинса и Мару. Из того факта, что мы

можем наблюдать лишь поведение множества индивидов, но не социальные

системы как таковые, следует, согласно критерию Мару, что социальные

системы не «существуют». Однако он готов согласиться с тем, что поня-

тие социальной системы теоретически полезно в том смысле, что такое

понятие может потребоваться нам для объяснения поведения отдельных

250 Артур Данто. Аналитическая философия истории

людей. Я полагаю, он утверждал бы, что электромагнитные поля также не «су-

ществуют», и использование теорий поля не заставляет нас считать поля час-

тью физического мира. Подобно социальным системам, поля должны быть

«абстракциями». Таким образом:

«Meme s’il apparait а Гехатеп de toutes donnes documentaires, que tel

phenomene historique s’explique par 1’un de ces abstraits socio-culturels,

1’historien devra toujours se garder d’oublier et de laisser oublier, que ce

n’est la qu’un construction de 1’esprit, inevitable, sans doute (comme etant

le seul moyen de saisir la complexite du reel) et, dans les limites d’emploi,

legitime •— mais tout de тете une abstration, un produit derive, et non pas

de reel lui-meme, ni, comme on fmit toujours par le croire, du surreal!» 10

Напротив, Уоткинс вполне готов допустить, что наряду с конкретными

индивидами (которые тем не менее могут быть «первичными элементами»)

социальный мир содержит социальные системы, поведение которых явля-

ется «органикоподобным». В действительности, он занят как раз объясне-

нием таких систем, однако в отличие от проф. Мару он не считает — и это

для него главное, — что нам обязательно нужны какие-то факты относитель-

но этих систем для того, чтобы объяснять другие факты, связанные с ними.

Теории, использующие факты такого рода, он называет «половинчатыми

теориями» и противопоставляет им «твердо обоснованные объяснения»:

«Мы не получим твердо обоснованных объяснений таких крупных

социальных явлений до тех пор, пока не выведем их описание из ут-

верждений, говорящих о предрасположенностях, убеждениях, сред-

ствах и взаимоотношениях конкретных индивидов» И.

_

Отсюда ясно, что Уоткинс не считает, будто говоря о таких крупных

явлениях, мы говорим просто о конкретных индивидах — об их убежде-

ниях, предрасположенностях, средствах и взаимоотношениях. Если бы это

было так, то потеряло бы смысл его различие между «половинчатыми те-

ориями» и «твердо обоснованными объяснениями».

Теперь я приступаю к критическому анализу позиции Уоткинса, которую он

назвал «методологическим индивидуализмом»12. Мне представляется, что воз-

зрения проф. Мару лучше оценивать, опираясь на этот анализ.

Начну с того, что существует несколько тесно взаимосвязанных, но

тем не менее различных положений, которые следует тщательно отделить

от методологического индивидуализма. Имеется нечто такое, чем он не

является.

(1) Он не является теорией значения. Он не утверждает, что каждое

высказывание о социальных явлениях «на самом деле» или «в конечном

J лава ЛИ

счёте» является высказыванием о конкретных индивидах. Он не стремится до-

казывать, что каждый предикат, номинально истинный для социальных инди-

видов, должен быть явно определим посредством предикатов, относящихся к

конкретным индивидам. Следовательно, методологический индивидуализм не

является аналитической теорией, согласно которой предложения о социальных

индивидах без потери содержания должны быть переводимы, по крайней мере

в принципе, в предложения, говорящие только о конкретных людях. С другой

стороны, он действительно требует наличия определённого отношения меж-

ду этими двумя классами предложений. Например, вполне может быть, что

только посредством верификации с помощью наблюдения определённых пред-

ложений, говорящих о конкретных людях, мы способны подтвердить предло-

жения, говорящие о социальных системах. Однако это не означает, что пред-

ложения о социальных системах истолковываются как говорящие о людях, на-

блюдение за поведением которых их подтверждает. Методологический инди-

видуализм необязательно связан с верификационным критерием значения.

Действительно, как мы увидим, эти два класса предложений обладают

значениями разных видов. В общем, было бы ни к чему доказывать, что

предложения о социальных индивидах (или социальных явлениях, как бы

их ни истолковывали) «нередуцируемы».

(2) Если это не аналитическая теория, то это и не конструктивистская

теория. Методологический индивидуализм не принимает знаменитой мак-

симы Рассела, гласящей, что во имя экономии все производные сущности

должны быть заменены логическими конструкциями. Он не считает обще-

ства логическими конструкциями, состоящими из конкретных людей, в

том смысле, в котором Рассел считал столы и звёзды логическими конст-

рукциями из чувственных данных. Методологический индивидуалист не

сторонник Logische Aufbau der Gemeinschafftswelt *. Подобно своему ана-

литическому аналогу, такая программа может быть интересной или спор-

ной с философской точки зрения, даже важной, однако жизнеспособность

методологического индивидуализма не зависит от её жизнеспособности,

и крушение такой программы нисколько не потревожило бы методологическо-

го индивидуалиста. Когда Уоткинс говорит о конструкциях, он имеет в виду

конструирование научной, а не метафизической теории, цель которой — не

устранить, а объяснить социальные системы. В основе такой теории действи-

тельно лежат предложения, говорящие о конкретных людях, однако мы прово-

дим различие между основой теории и остальным её содержанием. Совершенно

очевидно, что понятие основы потеряло бы всякий смысл, если бы в теории не

было ничего, кроме основы: здание не может состоять из одного фундамента.

(3) Методологический индивидуализм не является онтологической теори-

ей, утверждающей, что в социальном мире реальны только конкретные люди.

* Логического построения социального мира (нем.). Намек на работу Р. Карнапа «Логическое

построение мира». Вена, 1928. —Прим. перев.

252 Артур Данто. Аналитическая философия истории

Кто-то может сказать, что существование обществ, или социальных индиви-

дов, зависит от конкретных людей, и если бы не было конкретных людей, то не

было бы и социальных индивидов. Ясно, однако, что если нечто существует в

зависимости от чего-то еще, оно всё-таки существует. Методологический мо-

нист не придерживается метафизического монизма, и его спор с оппонентами

вовсе не аналогичен спору между теми, кто считает ментальные образы про-

стыми состояниями мозга, и теми, кто с этим не согласен. По сути дела, он

почти воинствующий дуалист. Его позиция аналогична позиции эпифеноме-

налиста, который отличает образы сознания (и вообще ментальные состоя-

ния) от мозговых процессов (и вообще от физических событий), но тем не

менее настаивает на том, что первые причинно обусловлены вторыми и их

можно объяснить только на основе вторых.

(4) Поэтому методологический индивидуалист не отвергает с порога мысль

о том, что существуют и могут быть обнаружены общие законоподобные пред-

ложения, говорящие о связи различных свойств социальных систем. И он не

утверждает, что если бы такие законы были обнаружены, они непременно дол-

жны были бы описывать поведение конкретных людей. Скорее, как я предпо-

ложил, он будет настаивать на том, что подтвердить такие законы можно толь-

ко посредством верификации предложений, говорящих о конкретных людях.

Но отсюда никак не следует, что эти законы на самом деле не описывают сово-

купное поведение социальных индивидов.

Таким образом, мы видим, что методологический индивидуализм не име-

ет ничего общего с теми интересными и спорными позициями, на которые его

могли бы счесть похожим. Если говорить кратко, он утверждает следующее:

(а) предложения о социальных индивидах логически независимы от предло-

жений о конкретных людях; (Ь)социальные индивиды онтологически отличны

от конкретных людей; (с) социальные индивиды причинно обусловлены пове-

дением конкретных людей, но не наоборот; (d) объяснения поведения соци-

альных индивидов нельзя рассматривать как окончательные до тех пор, пока

они не выражены в терминах, относящихся к поведению конкретных людей;

(е) объяснение поведения конкретных людей никогда не должно выражаться в

терминах, относящихся к поведению социальных индивидов. Положение (а)

представляет собой утверждение о значении, (Ь) и (с) — утверждения о мире,

(d) и (е) — утверждения об идеальной форме социальной науки.

Естественную методологическую позицию, противоположную методоло-

гическому индивидуализму, я буду называть методологическим социализмом.

Опять-таки возможны точки зрения, аналогичные указанным в пунктах (1) —

(4), которые похожи на методологический социализм, но тем не менее отлича-

ются от него. Так, кто-то может считать, что предложения о конкретных людях

переводимы в предложения о социальных индивидах или что социальные ин-

дивиды реальны, а конкретные люди — нет, и т. п. По-видимому, Гегель присо-

единился бы к этим утверждениям. Однако во избежание бесцельного отхода

Глава XII 253

от нашей главной темы я охарактеризую методологический социализм следу-

ющим образом: в положениях от (а) до (е) предыдущего абзаца просто заме-

ним везде выражение «конкретные люди» на выражение «социальные индиви-

ды», а выражение «социальные индивиды» — на «конкретные люди». Полу-

чившиеся в результате такой замены утверждения (а) — (е) теперь будут ха-

рактеризовать методологический социализм. Заметим, что эти перестановки

не затрагивают утверждений (а) и (Ь). Противоположность между двумя ука-

занными позициями ограничивается, таким образом, утверждениями (с), (d) и

(е), и если индивидуалист утверждает, что в каком-то смысле первичными эле-

ментами социального мира являются конкретные люди, то социалист в этом

случае будет утверждать, что такими первичными элементами являются соци-

альные индивиды.

Неудивительно, что наиболее значительным примером теории, удовлетво-

ряющей данной характеристике методологического социализма, является мар-

ксизм, и также неудивительно, что именно марксизм был главной мишенью

для методологических индивидуалистов, например для Уоткинса и Поппера.

Теперь нам следует понять, какого рода объяснения характерны для каждой из

этих методологических позиций. Та часть марксистской теории, которая и слу-

жит главной иллюстрацией методологического социализма, известна под на-

званием исторического материализма. Маркс считал (и полагал, что дока-

зал), что между социальными процессами и, по крайней мере, некоторыми

психическими процессами существует одностороннее взаимодействие: наши

мысли и наши действия объясняются нашими отношениями к господствую-

щей системе производства, но изменения в системе производства не вызыва-

ются конкретными действиями людей. Грубо говоря, какие-то факты, связан-

ные с системой производства, мы объясняем, ссылаясь на другие факты, свя-

занные с системой производства. Однако мы никогда не объясняем никаких

фактов, связанных с системой производства, ссылаясь на какие-то факты, свя-

занные с индивидуальным человеческим поведением. И, наконец, мы никогда

не объясняем никаких фактов, связанных с конкретным человеческим поведе-

нием, ссылаясь на другие факты того же рода.

Пусть S представляет какой-то факт относительно социального индивида,

а /> — факт относительно психики конкретного индивида. Тогда эту позицию

мы можем схематически представить следующим образом:

PI P2 т т

5, -» S2 —

т (А)

>

Здесь стрелки указывают направление причинной детерминации, а отсут-

ствие стрелки между двумя точками означает отсутствие причинной связи.

254 Артур Данто. Аналитическая философия истории

С другой стороны, теория, удовлетворяющая условиям методологическо-

го индивидуализма, в схематическом изображении будет выглядеть следую-

щим образом (при сохранении принятых выше соглашений):

Р —> PI —* РЗ ~*

•I <1 •!• (В)

5] 52 53

Вместе с тем методологический социализм может признавать предва-

рительные или «половинчатые» теории следующего вида

Р PI ^з > ‘ •"

где ряд точек представляет лишь кажущуюся причинную связь. Соответ-

ственно, mutatis mutandis * методологический индивидуализм способен

признать предварительные или половинчатые теории следующего вида:

(D)

Важно подчеркнуть, что марксизм является лишь примером теории, со-

ответствующей методологическому социализму, а позиция (В) дает лишь

пример теории, соответствующей методологическому индивидуализму. Пос-

ледний отнюдь не заставляет нас признавать вполне самостоятельный те-

зис, утверждающий, что факты относительно социальных индивидов мож-

но объяснить с помощью психологических фактов, относящихся к конкрет-

ным индивидам. Психологизм представляет собой, так сказать, лишь частный

случай теории, удовлетворяющей критериям методологического индивидуализ-

ма 13. Но, безусловно, ни один даже самый пылкий индивидуалист не стал бы

утверждать, что только по одной этой причине он верен. В лучшем случае он

мог бы сказать, что такая теория приемлема.

Теперь перед нами встаёт вопрос: имеются ли какие-либо основания для

выбора между методологическим индивидуализмом и методологическим со-

циализмом? Здесь я хочу рассмотреть чрезвычайно интересное обсуждение

этого вопроса проф. Морисом Мандельбаумом *4, который, если я его пра-

вильно понимаю, как раз и стремится представить серьёзные основания для

отвержения методологического индивидуализма, по крайней мере в качестве

общей методологической программы. Проф. Мандельбаум обосновывает су-

ществование и автономию так называемых социологических [societal] фактов,

которые, утверждает он, «столь же фундаментальны, как и психологические

факты» и «не могут быть без остатка сведены к понятиям, относящимся к мыс-

* С известными оговорками (лат.). Прим. перев.

Глава XII 255

лям и действиям конкретных людей» 15. Социологические фактами «являются

факты относительно форм организации, существующих в обществе» 16. Ман-

дельбаум многое говорит об отношениях между психологическими и социоло-

гическими фактами. Я суммирую его высказывания в виде четырёх основных

тезисов.

-at (1) Предложения о социологических фактах нельзя перевести в пред-

-.’.!•• ложения о психологических фактах без потери «социологического»

<;», остатка 17.

f j»> (2) Предложения о социологических фактах должны быть («необходимо»)

,;< отчасти переводимы в предложения, говорящие о фактах в отношении

••••;:. индивидов, иначе «у нас не будет средств для верификации каких-либо

утверждений о социологических фактах» 18.

щ (3) Существование социологических фактов может зависеть «от су-

» ществования людей, обладающих определёнными способностями к

-о? мышлению и деятельности». Однако отсюда не следует, что первое

•;>г множество фактов тождественно множеству фактов, от существова-

ч. ния которых оно зависит 19.

(4) Из существования социологических фактов не вытекает, что нет

ад фактов в отношении индивидов или что конкретные индивиды не «су-

-•*’.•> ществуют». Скорее, существует два разных множества фактов, кото-

-;» рые можно считать «взаимодействующими». Таким образом: «суще-

,jw. ствуют социологические факты, навязывающие конкретным индиви-

•’-&* дам внешние ограничения, но точно так же существуют факты, свя-

*,"3: занные с проявлениями индивидуальной воли, часто вступающей в

via конфликт с навязываемыми ограничениями» 20.

-&г

Теперь должно быть ясно, что очень немногое из этого несовместимо с ме-

тодологическим индивидуализмом в моей характеристике, в худшем случае это

может быть несовместимо с чем-то похожим на методологический индивидуа-

лизм. Единственное расхождение связано с тезисом (4), в котором — поскольку

совершенно ясно, что речь идёт о двустороннем взаимодействии, — возникает

несовместимость характеристики (с) с утверждением, лежащим в основе рас-

суждений Мандельбаума, а именно:

•а (5) При понимании или объяснении действи<

Источник: cyberpedia.su

        Проблема М. и. не может быть сведена к солипсизму в познании, но предполагает эпистемологическое осмысление места и роли отдельного индивида в существовании и изменении общества как определенной коллективности. Эта проблематика стала базовой в теоретических социально-философских исследованиях Г. Зиммеля, в частности в работе «О социальной дифференциации» (1890), где предложена определенная методика «кругов», расширение и сужение которых меняет характер индивидуализации «участников» и групп, а также корреляцию между индивидуалистской и коллективистской тенденциями. Зафиксированы также определенные методические трудности рассмотрения проблемы: неощутима возникшая в результате идеального синтеза сущность общества, ощутимо только существование отдельных людей, их состояния и движения; отдельный человек также не является единством; прозреть «множественность», какую индивидуальный человек представляет, — одно из важнейших условий «рационального основоположения науки об обществе». М. Вебер в трактовке этих проблем не принимал психологизма и исходил из «гипотезы каузального сведения», нуждающейся в тщательной верификации, а также в интерпретации «рациональной правильности» поведения и понимания конкретных людей. По К. Попперу (книга «Открытое общество и его враги»), структура социальной среды есть результат человеческих действий и явлений, но не столько сознательно спроектированных, сколько непрямых, непреднамеренных, проявляющихся как побочные следствия таких действий. Критикуя психологизм Дж.С. Милля, он полагал, что М. и. приемлем только в том случае, когда он не осуществляет прямолинейную редукцию поведения коллективов, государств и обществ к поведению отдельных людей. Из психологизма следуют историцистские методы, тогда как «индивидуалистский» подход допускает различного рода «отклонения», зависимость общества от непреднамеренных действий и от логики ситуаций. Аналитический подход к этой оппозиции, осуществленный А. Данто, дает наиболее точную эпистемологическую и логическую характеристики проблемы. Высказывания об обществах (социальных индивидах) и о конкретных людях логически независимы друг от друга, отличаются онтологически; первые причинно обусловлены поведением вторых, но не наоборот, и должны быть выражены в терминах, относящихся к поведению конкретных людей. Сторонники М. и. не считают, что все социальные индивиды должны быть заменены логическими конструкциями, а социальный мир — логически выстроенным; не утверждают, что в социальном мире реальны только конкретные люди, и не отрицают, что могут быть обнаружены «общие законоподобные предложения», подтвердить которые можно лишь предложениями, говорящими о конкретных людях. Все это говорит об эпистемологической значимости концепции М. и., требующей критического осмысления в соотнесении с позициями «методологического коллективизма», который сегодня теряет свои еще недавно безусловные позиции. Это происходит, прежде всего, потому, что коренные изменения в обществе требуют изменения парадигмы в социальном знании, принципиально иных оценок места и роли индивидуализирующих факторов в развитии общества. Новая парадигма проявилась в монографии брит, социолога 3. Баумана «Индивидуализированное общество» (рус. пер: М., 2002), а также в его статьях. Вместо традиционной оппозиции «индивидуализм— коллективизм», представляющей две парадигмы в социальной эпистемологии, он ввел понятие индивидуализированного общества, и сама нарастающая индивидуализация стала рассматриваться как отрицание устаревших

Источник: epistemology_of_science.academic.ru

Итак, ключевым понятием методологического индивидуализма/социологического номинализма является положение о том, что целеполагание и деятельность свойственны только индивидам. Примем же ключевое исходное положение социологического номинализма и посмотрим что будет. Предположим, что есть две личности и между ними возникло социальное взаимодействие. Отвлечемся от того, что деятельность и целеполагание этих личностей (коридор возможностей) заданы культурой и традицией общества (большими системами). Предположим, что до этих двух личностей ничего и не было вообще (никакой культуры и проч.). Упростим задачу.

Итак две личности взаимодействуют. Если бы они взаимодействовали непостоянно, то никакой общности между ними не возникло бы. Так, в обществе существуют кратковременные взаимодействия личностей не образующие социальных общностей (покупатель пришел в магазин и купил товар, сосед зашел к соседке и починил ей кран) и проч. Что же создает социальные общности? Очевидно, что их создает особый вид целеполагания личностей, при котором одна личность вступает в постоянное социальное взаимодействие с одной или рядом личностей. Например, семья — единство двух личностей, которые вступили в постоянное взаимодействие. Клуб по интересам — это единство разных личностей, которые вступили во взаимодействие. Но и постоянное взаимодействие бывает разным. Оно бывает ограниченным или целостным. Ограниченным социальным взаимодействием мы можем называть такое взаимодействие при котором индивиды социальной группы не проводят большинство времени вместе и/или ограничивают свою активность определенной целью (например, клуб по интересам, социальная группа, социальная организация, социальный класс). Целостным социальным взаимодействием мы можем назвать такое взаимодействие при котором индивиды социальной группы постоянно живут вместе (в одном доме, одном районе) и/или постоянно взаимодействуют ставя перед собой разные цели в совместной деятельности (семья, соседство).

Социологические реалисты утверждают, что члены целостных социальных групп, которые постоянно взаимодействуют на основе решения разных задач рано или поздно создают новый уровень целеполагания, тот, который отвечает за безопасность этих социальных (социально-этнических) групп. Их деятельность становится совместной и коллективной, они принимают решения путем соглашения между собой, а решения эти утверждаются их организационной структурой. Это означает выход данной группы за пределы индивидуального уровня целеполагания и активной деятельности на групповой уровень целеполагания и деятельности.

Социологический номиналист скажет: «Стоп! Ошибка! Они ведь продолжают принимать решения каждый по отдельности!» Но в том-то и дело, что теперь деятельность этих личностей имеет два аспекта: индивидуальный и групповой. На индивидуальном аспекте они продолжают принимать решения по отдельности, на групповом само их целеполагание контролируется взаимодействием с остальными членами группы. Да, каждый из них способен принять решение «уйти из группы». Но уход из таких групп крайне редок.

Распространим теперь этот способ действия с группового действия на уровень общественного действия. Личность входит в разные социальные группы и является их частью, но точно так же социальные группы являются частью целых обществ.

Таким образом как при взаимодействии субатомных частиц образуется атом, так из атомов образуется молекула, а из молекул разного типа — химические соединения.

Раз возникнув, социальная группа начинает действовать как коллективное постоянное целеполагание, как результат деятельности всех своих членов. Ряд социальных групп, которые объединяются образуют общество. И общество начинает формировать индивидов через процессы социализацию, определяя рамки их целеполагания.

В Вашей же схеме, отдельные индивиды продолжают действовать и характер их деятельности не меняется, если они образуют сообщества, они так же действуют сами по себе и результатом их деятельности является не изменение структуры целеполагания, а отдельные конкретные решения. Но ведь ясно, что коллективное принятие решений предполагает и коллективное целеполагание.

С уважением, Александр

Источник: as-merlin.livejournal.com

Вопрос 4. В чем различие содержательного и формального значения термина «экономический» по к.Поланьи?

 

Определение М.Вебера: Экономическое действие (Wirtschaften) – установление актором мирными средствами контроля над ресурсами, который по своему главному мотиву ориентирован на экономические цели. (социолог)

 

Определение Л. Роббинсона: Экономическая наука – это наука, изучающая человеческое поведение с точки зрения соотношения между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь различное употребление. (экономист)

 

Формальное значение по Поланьи: «Экономический» – логический выбор между различными способами использования средств, порождаемого их ограниченностью. (Сюда укладываться фактически любое действие – от перевода старушки через улицу до запуска космических кораблей, по крайней мере, всякое действие теперь можно интерпретировать как экономическое.)

 

Содержательное значение по Поланьи: включает еще две важнейших характеристики:

нацеленность на обеспечение жизнедеятельности человека;

институциональное оформление экономического процесса;

У человека помимо рациональных целей максимизации прибыли присутствуют еще и не экономически ориентированные цели (семья, репутация, досуг). Человек действует не для того, чтобы просто зарабатывать деньги. Учитывается социальный аспект.

 

 

Источник: studfile.net


Categories: Другое

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.