Философия античного скептицизма просуществовала довольно долгое время и была наиболее влиятельным течением в философии на протяжении многих веков – с IV в. до н.э. по IV вв. н.э. Основателем античного скептицизма по традиции считается философ Пиррон вместе со своим учеником Тимоном. В дальнейшем скептицизм пирроновского типа несколько угасает, и появляется в платоновской Академии так называемый академический скептицизм с такими представителями, как Карнеад и Аркесилай – это II в. до н.э. Возрождается пирроновский скептицизм у Энесидема и Агриппы. Представителем позднего античного скептицизма является философ и врач Секст Эмпирик, живший во II в. В III–IV вв. школа ещё существует, и элементы скептицизма можно найти у врача Галена.

Несколько слов о жизни основателя античного скептицизма – Пиррона. Он родился в Элиде в 360 г. до н.э., прожил 90 лет. Пиррон относится к тем философам, которые не писали философских трактатов, как Сократ, своей жизнью показывая философию, которую он развивал.


нём мы знаем из книги Диогена Лаэртского. Глава о Пирроне в ней является основным источником информации о пирронизме. Из неё мы узнаем, что он воздерживался от любых суждений, т.е. у него были сомнения в познаваемости мира. И Пиррон, будучи последовательным философом, стремился во всей своей жизни быть сторонником этого учения. Как указывает Диоген Лаэртский, Пиррон ни от чего не удалялся, ничего не сторонился, не избегал никакой опасности, будь то телега, куча или собака, ни в чём не подвергаясь ощущению опасности; его уберегали следовавшие за ним друзья. Жил в уединении, редко показываясь даже домашним. Жители Элиды его уважали за ум и избрали верховным жрецом. Это вызывает некоторые раздумья. Непонятно, как человек, будучи экстравагантным и убежденным скептиком, мог стать верховным жрецом. Более того – ради него постановили освободить от податей всех философов. Не раз он уходил из дому, никому ничего не сказав, и бродил с кем попало. Однажды его друг Анаксарх попал в болото, Пиррон прошёл мимо, не подав руки. Все его бранили, но Анаксарх восхвалял. Он жил со своей сестрой, повивальной бабкой, носил на базар продавать кур и поросят.

Знаменитый случай упоминает Диоген Лаэртский: когда Пиррон плыл на корабле и вместе со своими спутниками попал в бурю, то все стали паниковать, лишь один Пиррон, указав на корабельную свинью, которая безмятежно хлебала из своего корыта, сказал, что именно так надо вести себя истинному философу.


Античный скептицизм ставил прежде всего этические вопросы, считая главным решение проблемы, как жить в этом мире, как добиться счастливой жизни. Обычно считают, что скептицизм – это прежде всего сомнение в познаваемости истины, и сводят скептицизм только лишь к теории познания. Однако в отношении пирронизма это совсем не так. Секст Эмпирик делит все философские школы на 2 класса: догматические и скептические. Догматиков он также делит на собственно догматиков и академиков. Догматики и академики считают, что вопрос об истине они уже решили: догматики, т.е. последователи Аристотеля, Эпикура, стоиков и др., утверждают, что они истину нашли, а академики утверждают (тоже догматически), что истину найти невозможно. Ищут же истину только скептики. Отсюда, как говорит Секст Эмпирик, существуют три главнейших рода философии: догматическая, академическая и скептическая. Диоген Лаэртский пишет, что, кроме названия «скептики» – от слова «высматривать», их еще называли апоретиками (от слова «апория»), дзетиками (от слова «искать») и эфектиками (то есть сомневающимися).

Как указывал Секст Эмпирик, суть скептической философии сводится к следующему: «Скептическая способность есть та, которая противопоставляет каким только возможным способом явление мыслимому, отсюда вследствие равносильности в противоположных вещах и речах приходим сначала к воздержанию от суждения, а потом к невозмутимости».


мечаю, что Секст говорит о скептической способности, и ни разу – о догматической, показывая, что быть скептиком естественно для человека, догматиком же – противоестественно. Вначале скептики стараются рассмотреть все явления и все мыслимое, выясняют, что эти явления и понятия могут быть воспринимаемы разным способом, в том числе и противоположным, доказывают, что таким образом все будут друг другу противоречить, так что одно суждение будет уравновешивать другое суждение. Вследствие равносильности суждений в противоположных вещах и речах скептик принимает решение о воздержании от суждения о чем угодно, а затем приходит к невозмутимостиатараксии, т.е. к тому, что искали стоики. И каждый их этих этапов у скептиков был тщательнейшим образом разработан. Воздержание от суждений называют еще термином «эпохе».

Итак, первой задачей пирроника является противопоставление всего друг другу каким только возможным способом. Поэтому скептик противопоставляет все: явление – явлению, явление – мыслимому, мыслимое – мыслимому. Для этих целей Энесидем разработал десять тропов, а Агриппа ещё пять. Часто этими тропами ограничивают рассмотрение скептицизма, и этому есть серьёзные причины. Здесь, действительно, заключены основы античного пирронизма. Но прежде чем рассмотреть тропы, попытаемся понять, действительно ли возможно жить, следуя философии античного скептицизма?

Спор об этой философии возник при жизни самих скептиков, их упрекали в том, что философия их нежизнеспособна, что у нее нет жизненного ориентира. Потому что для того, чтобы жить, надо что-то принимать за истину. Если будешь во всем сомневаться, то, как говорил Аристотель, человек, идущий в Мегару, никогда до неё не дойдет, потому что надо быть уверенным хотя бы в том, что Мегара есть.


Упрекали скептицизм в такого рода грехах Паскаль, Арно, Николь, Юм и другие философы нового времени. Однако Секст Эмпирик пишет нечто совершенно противоположное – что скептик принимает свою философию для того, чтобы не остаться бездеятельным, ведь именно догматическая философия приводит человека к бездеятельности, только скептицизм может служить ориентиром в жизни и деятельности. Скептик ориентируется прежде всего на явления, отказывается от познания сущности вещей, ибо он в этом не уверен, он это ищет. То, что для него несомненно, – это явление. Как говорил Пиррон: то, что мёд кажется мне сладким, – в этом я уверен, но от суждении о том, что он сладок по природе, я воздерживаюсь.

Догматик же, наоборот, утверждает некоторые положения о сущности вещей, а они могут быть и ошибочными, что показывает различие догматических школ. И что получится, если человек начинает действовать в соответствии с ошибочной философией? Это приведёт к печальным последствиям. Если же опираться в своей философии только на явления, только на то, что мы несомненно знаем, то вся наша деятельность будет иметь прочную основу.


Это положение Секста Эмпирика имеет и другие корни. В I в. в Греции существовали три медицинские школы: методическая, догматическая и эмпирическая. Врач Секст принадлежал к школе эмпириков, отсюда и его имя «Эмпирик». К этой же школе принадлежал врач Гален. Эти врачи утверждали, что не надо заниматься поисками первоначал болезней, не нужно определять, чего больше в человеке: земли или огня, не нужно приводить в согласие все четыре элемента, а нужно смотреть симптомы и избавлять больного от этих симптомов. При лечении больных этот метод давал хорошие результатов, однако врачи-эмпирики желали лечить не только тело, но и душу. Главными болезнями души являются догматизм и академизм, ибо они мешают человеку достичь счастья, и от догматизма надо лечить. Человека надо лечить от того, в чём он заблуждается, а заблуждается он в том, что можно познать суть вещей. Надо показать ему, что это ошибочно, показать, что истина ищется путём доверия явлению. В главе «Почему скептик выдвигает слабые аргументы?» Секст Эмпирик пишет об этом. Мы, действительно, читая его работы, видим часто слабые аргументы, даже иногда смешные. Сам Секст Эмпирик это знает и говорит, что скептики сознательно это делают – мол, одного можно убедить слабым аргументом, для другого надо строить основательную философскую систему. Главное – цель, достижение счастья. Однако ради справедливости надо сказать, что слабых аргументов у скептиков очень мало.

Итак, рассмотрим те скептические аргументы, которые выдвигает Секст Эмпирик. Вначале о тропах Энисидема. Их десять, они в основном охватывают чувственную сторону познания, а пять тропов Агриппы – рассудочную.


Первый троп основывается на разнообразии живых существ и гласит следующее. Философы утверждают, что критерием истины является человек, т.е. он мера всех вещей (Протагор) и он один может познать истину. Скептик справедливо спрашивает, а почему, собственно, человек? Ведь человек познает окружающий мир благодаря органам чувств. Но разнообразие животного мира показывает, что у животных также имеются органы чувств и они отличаются от человеческих. Почему мы считаем, что человеческие органы чувств дают более истинную картину мира, чем чувства животных? Как могут одинаково слышать те, у кого слуховой орган узок, и те, у кого он широк, те, у кого уши волосатые, и те, у кого они гладкие? И считать себя критерием истины мы не имеем права. Поэтому мы должны воздерживаться от суждений, так как не знаем, чьим органам чувств можно доверять.

Второй троп: философ делает предположение (сужая вопрос): допустим, человек является критерием истины. Но людей много, и они разные. Существуют скифы, греки, индийцы. Они по-разному переносят холод и жару, пища для одних полезная, для других – вредная. Люди разнообразны, и поэтому нельзя сказать, какой именно человек является критерием истины.

Третий троп ещё больше сужает область исследования. Скептик предполагает, что мы нашли человека, который является критерием истины. Но у него много органов чувств, которые могут по-разному давать картину окружающего мира: мёд сладкий на вкус, но неприятный на вид, дождевая вода полезна для глаз, а дыхательные пути грубеют от неё и т.д., – отсюда также вытекает воздержание суждений об окружающем.


Четвертый троп – об обстоятельствах. Допустим, есть орган чувств, которому мы можем доверять больше всех, но всегда есть какие-то обстоятельства: в глазах есть слезы, которые больше или меньше влияют на представление о видимом предмете, или неровное состояние духа: для влюбленного женщина кажется красивой, для другого – ничего особенного. Вино кажется кислым, если перед этим поесть фиников, а если орехов или гороху – то сладким и т.д. Отсюда также вытекает воздержание от суждения.

Пятый троп – о зависимости от положения, расстояний и мест. Например, башня издали кажется малой, а вблизи – большой. Одно и то же пламя светильника тусклое на солнце и яркое – в темноте. Коралл в море мягкий, а на воздухе – твердый. Факты опять же вынуждают нас, чтобы мы воздерживались от суждений о том, каков предмет по своей сути.

Шестой троп находится в зависимости от примесей, пишет Секст. Мы никогда не воспринимаем какое-либо явление само по себе, а лишь в совокупности с чем-то. Всегда это воздух или вода или какая-то другая среда. Один и тот же звук – разный в редком воздухе или в густом, ароматы опьяняют в бане сильнее, чем в обыкновенном воздухе и т.д. Тот же вывод, что и раньше.


Седьмой троп касается величины и устройства подлежащих предметов. Один и тот же предмет может выглядеть по-разному в зависимости от того, большой он или маленький, разбит он на составные части или является целым. Например, опилки серебра сами по себе кажутся черными, а вместе в целом – белыми; вино, употребленное в меру, укрепляет нас, а с излишком – расслабляет тело и т.д.

Восьмой троп – об отношении к чему-нибудь. Он перекликается с шестым. Скептик утверждает, что раз всё существует по отношению к чему-нибудь, то мы удержимся говорить, каково оно обособленно по своей природе.

Девятый троп касается постоянно или редко встречающегося. Солнце должно поражать нас, конечно же, больше, пишет Секст Эмпирик, но так как его мы видим постоянно, а комету редко, то мы поражаемся комете так, что считаем её божественным знамением, а солнцу не удивляемся совсем. То, что встречается реже, нас поражает, даже если по сути своей событие весьма обыденное.

Десятый троп связан с вопросом нравственности и находится в зависимости от верований и догматических положений разных народов, их обычаев. Секст приводит примеры, где показывает, что у разных народов свои представления о добре и зле. Некоторые эфиопы татуируют маленьких детей, мы же – нет. Персы считают приличным носить длинную разноцветную одежду, а мы – нет и т.д.

Далее излагаются тропы Агриппы.

Первый троп – о разноречивости. Он свидетельствует о том, что существует огромное разнообразие философских систем, люди не могут договориться и найти истину, отсюда следует, что если до сих пор нет согласия, то нужно пока воздерживаться от суждения.


Второй троп – об удалении в бесконечность. На основании его скептик утверждает: чтобы доказать что-нибудь, нужно базироваться на утверждении, которое должно быть также доказано, оно должно быть доказано на основе опять какого-нибудь утверждения, которое в свою очередь также должно быть доказано, и т.д. – уходим в бесконечность, т.е. мы не знаем, откуда начать обоснование, и поэтому воздерживаемся от суждения.

Третий троп называется «относительно чего», при котором подлежащая вещь кажется той или иной по отношению к тому, кто судит о предмете или созерцает его. Судящий о предмете является в одно и то же время субъектом и объектом познания. Когда мы о чем-нибудь судим, то вмешиваемся в процесс познания, поэтому мы не можем судить о предмете самом по себе, так как он сам по себе не существует, а существует только лишь для нас.

Четвертый троп – о предположении. Если философ желает избежать удаления в бесконечность, то он догматически предполагает, что некоторое положение является истинным само по себе. Но скептик не соглашается на такую уступку, считая, что это именно уступка, положение принимается без доказательства и поэтому не может претендовать на истину.

Пятый троп – о взаимодоказуемости, который гласит: чтобы избежать бесконечности в доказательстве, философы часто впадают в ошибки взаимодоказуемости. Одно положение обосновывают при помощи другого, которое в свою очередь обосновывается при помощи первого.


Все эти тропы скептики применяют при рассмотрении любого философского вопроса.

Несколько слов о том, как античный скептицизм взаимодействовал с зарождающимся христианством. Можем ли мы сказать, что скептицизм мешал или способствовал распространению христианства? Большинство историков философии считают, что античный скептицизм подготовил почву для того, чтобы семя христианства благодаря проповеди апостолов упало на благоприятную почву. Скептические взгляды в первые года после Р.Х. настолько были распространены среди античных мыслителей, что любое высказывание могло восприниматься как вполне достоверное и достойное. И скептицизм подготовил античный мир к тому, чтобы сказать: «Верую, ибо абсурдно». Поэтому можно сказать, что скептицизм играл подготовительную роль для распространения христианства в Европе.

Скептицизм получил развитие в работах Лактация, который считал скептицизм хорошим введением в христианство. Ведь скептицизм показывает тщетность и слабость нашего разума, он доказывает, что разум не может своими силами познать истину, для этого необходимо откровение. С другой стороны, блаж. Августин показывает другой способ отношения христианина к скептицизму – путь его преодоления. В своих работах он доказывает, что скептицизм не является истинной философией. Согласно Августину, скептицизм разрушает веру в истину, а поскольку Бог есть истина, то скептицизм ведёт к атеизму. Поэтому любой христианин должен вести непримиримую борьбу со скептицизмом.

Источник: studopedia.ru

Скептицизм
Скептицизм — С. называется одно из основных философских направлений,противоположное догматической философии и отрицающее возможностьпостроения философской системы. Секст Эмпирик говорит: «скептическоенаправление по своему существу состоит в сравнении данных чувств иданных разума и в возможном их противоположении. С этой точки зрения мы,скептики, в силу логической равноценности противоположности в предметахи доводах разума сначала приходим к воздержанию от суждения, а потом ксовершенному душевному спокойствию («Пирроновы основоположения», 1, 4).В новейшее время Энезидем (Шульце) дает такое определение С.:»скептицизм есть ничто иное как утверждение, что философия не всостоянии дать твердых и общепризнанных положений ни относительно бытияили небытия предметов и их качеств, ни касательно границ человеческогопознания». Сравнение этих двух определений, древнего и нового,показывает, что древний скептицизм имел практический характер, новый -теоретический. В различных исследованиях о скептицизме (Стейдлина,Дешана, Крейбига, Сэссэ, Оуэна), устанавливаются различные виды С.,причем, однако, часто смешивают мотивы, из коих вытекает С., с самымскептицизмом. В сущности, следует различать лишь два вида С. :абсолютный и относительный; первый есть отрицание возможности всякогопознания, второй — отрицание философского познания. Абсолютный скепсисисчез вместе с древней философией, относительный же развит в новой ввесьма разнообразных формах. Различение скепсиса, как настроения, от С..как законченного философского направления, имеет несомненную силу, ноэто различение не всегда легко провести. Скепсис заключает в себеэлементы отрицания и сомнения и представляет вполне жизненное изаконченное явление. Так напр., скепсис Декарта есть методологическийприем, приведший его к догматической философии. Во всяком исследованиинаучный скепсис есть живительный источник, из коего рождается истина. Вэтом смысле скепсис вполне противоположен мертвому и мертвящему С.Методологический скепсис есть ничто иное, как критика. Такому скепсису,по замечанию Оуэна, в одинаковой мере противоречит как положительноеутверждение, так и определенное отрицание. С. вырастает из скепсиса ипроявляется не только в сфере философской, но и в сфере религиозной,этической и научной. Коренным вопросом для С. является гносеологический,но мотивы отрицания возможности философской истины могут быть почерпнутыиз различных источников. С. может повести к отрицанию науки и религии,но, с другой стороны, убеждение в истинности науки или религии можетповлечь за собой отрицание всякой философии. Позитивизм, напр., естьничто иное, как отрицание философии на почве уверенности в научномзнании. Главнейшие основания, коими пользовались скептики различныхвремен для отрицания возможности познания, заключаются в следующем: а)различие во мнениях философов служило любимой темой для скептиков; сособенным усердием этот довод был развит Монтэнем, в его опытах, и уфранцузских скептиков, подражавших Монтэню. Этот довод значения неимеет, ибо из того обстоятельства, что мнения философов различны, ничегоне следует по отношению к истине и к возможности ее нахождения. Самыйдовод нуждается в доказательстве, ибо, может быть, мнения философовразличны лишь по внешности, а по существу сходятся. Возможностьпримирения философских мнений не оказалась невозможною напр. дляЛейбница, утверждавшего, что все философы правы в том, что ониутверждают, и расходятся лишь в том. что они отрицают. b) Ограниченностьчеловеческого знания. Действительно, опыт человека чрезвычайно ограниченв пределах пространства и времени; поэтому заключения, делаемые наосновании такого опыта, должны казаться плохо обоснованными. Этот довод,при всей его видимой убедительности, имеет, однако, немного большезначения, чем предшествующий; познание имеет дело с системою, в коейкаждый отдельный случай является типичным представителем бесконечногомножества других. В частных явлениях отражаются общие законы, и задачачеловеческого познания исчерпана, если ему удастся из частных случаеввывести систему общих мировых законов. с) Относительность человеческогопознания. Этот довод имеет философское значение и является главнымкозырем скептиков. Довод этот может быть представлен в различных формах.Основной смысл его заключается в том, что познание есть деятельностьсубъекта и от печати субъективности никоим образом отделаться не может.Этот основной принцип распадается на два главных мотива: один, таксказать, сенсуалистический, другой — рационалистический; первый соответствует чувственному элементупознания, второй — интеллектуальному. Предмет познается чувствами, нокачества предмета нисколько не похожи на содержание ощущения.Чувственное познание доставляет субъекту не предмет, а явление,субъективное состояние сознания. Попытка различить в предмете двоякогорода качества: первичные, принадлежащие самому предмету и повторяемые вчувственном познании, и вторичные (субъективные, вроде цвета) — ни кчему не ведет, ибо и так называемые первичные качества, т. е.определения пространства и времени, оказываются столь же субъективными,как и вторичные. Но так как, продолжает скептик-сенсуалист, всесодержание разума дается ощущениями, разуму же принадлежит лишьформальная сторона, то познание человека никогда не может иметь дела спредметами, а всегда лишь с явлениями, т. е. с состояниями субъекта.Скептик-рационалист, склонный признать первичное значение разума и егонезависимость от чувств, направляет свои доводы против деятельностисамого разума. Он утверждает, что разум, в силу принципов ему присущих,в своей деятельности впадает в коренные противоречия, из коих нетисхода. Кант постарался систематизировать эти противоречия и представилих в виде четырех антиномий разума. В самой деятельности разума, нитолько в результатах ее, скептик находит противоречие. Главная задачаразума состоит в доказательстве, а всякое доказательство покоится, вконце концов, на очевидных истинах, истинность которых не может бытьдоказана и посему противоречит требованиям разума. — Таковы главныедоводы скептиков против возможности философского знания, исходящие изотносительности человеческого знания. Если признать их основательными.то нужно признать в то же время бесплодность всякой попытки философскогоискания в пределах сенсуалистической и рационалистической области; втаком случае остается только С. или же мистицизм, как утверждениевозможности сверхчувственного и сверхразумного познания. — Может быть,однако, сила доводов скептика не так велика, как кажется на первыйвзгляд. Субъективный характер ощущений не подлежит сомнению, но отсюдаеще не следует, чтобы ощущениям не соответствовало ничего в реальноммире. Из того, что пространство и время суть формы нашего созерцания, неследует, чтобы они были только субъективными формами. Что касаетсяразума, то из неразрешенности антиномий не следует их неразрешимость.Недоказуемость аксиом нисколько не говорит против их истинности ивозможности служить основою доказательств. Над опровержением С., сбольшим или меньшим успехом, трудились многие авторы, напр. Crousaz, вего «Examen du pyrrhonisme». II. История С. представляет постепенную убыль, истощение. С.зародился в Греции, играл малую роль в средние века, вновь возродилсяпри восстановлении греческой философии в эпоху реформации и переродилсяв более мягкие формы (позитивизма, субъективизма) в новой философии. Вистории понятие С. часто слишком распространяется: напр. Сэссе, в своейизвестной книге о С., относит Канта и Паскаля к скептикам. При такомрасширении понятие С. вся история философии могла бы быть втиснута в егорамки, и оказались бы правыми те последователи Пиррона, которые, пословам Дюгена Лаэртийского, относили к скептикам Гомера и семерыхмудрецов; над таким распространением понятия С. смеется Цицерон в своем»Лукулле». С. появился в Греции; правда, Диоген Лаэртийский говорит, чтоПиррон учился в Индии, а Секст Эмпирик упоминает о скептике АнахарзисеСкифе («Adversus logicos», VII, 55) — но придавать этим сведениямзначение нет основания. Неосновательно также причислять Гераклита иэлеатов к скептикам по той причине, что младшие софисты связывали своюотрицательную диалектику с вышеозначенными философами. Софистыподготовили скепсис. Их субъективизм естественно должен был привести кутверждению относительности знания и невозможности объективной истины. Всфере этической и религиозной учение Протагора заключало в себе элементыС. Младшее поколение софистов — напр. Гордий из Леонтин и Гипний изЭлиды — служат представителями чистейшего отрицания, хотя их отрицаниеимело догматический характер. Тоже следует сказать и о Тразимахе иКалликле, описанных Платоном; им не доставало лишь серьезности убеждениядля того, чтобы быть скептиками. Основателем греческой школы скептиковбыл Пиррон, придавший С. практический характер. С. Ниррона стараетсядоставить человеку полную независимость от знания. Не потому знаниюприписывается малое значение, что оно бывает ошибочным, а потому, чтопольза его для счастья людей — этой цели жизни — сомнительна. Искусствужить, единственно ценному, научиться нельзя, и такого искусства в видеопределенных правил, которые могли бы быть передаваемы, не существует.Самое целесообразное — это возможно большее ограничение знания и егороли в жизни; но, очевидно, что вполне избавиться от знания нельзя;человек, пока живет, испытывает принуждение со стороны ощущений, состороны внешней природы и общества. Все «тропы» скептиков имеют,поэтому, значение не сами по себе, а представляют лишь косвенныеуказания. — Практическое направление пирронизма указывает на малую связьсофистики с С.; это подтверждается и историческими сведениями, которыеставят Пиррона в зависимость от Демокрита, Метродора и Анаксарха, а неот софистов. Секст Эмпирик в «Пирроновых основоположениях», 1 кн., 32)ясно указывает на различие учений Протагора и Пиррона. Пиррон не оставилпосле себя сочинений, но создал школу. Диоген Лаэртийский поминаетмногих его учеников, как то: Тимона из Флиунта, Энезидема с о-ва Крита,систематизатора С. Наузифана, учителя Эпикура и др. Школа Пиррона вскорепрекратила свое существование, но С. был усвоен академией. Первымскептиком новой академии был Аркезилай (около половины третьего столетиядо Р. Хр.), развивший свое скептическое учение в борьбе с стоическойфилософией. Наиболее блестящим представителем С. новой академии былКарнеад Киренский, основатель так называемой третьей академии. Егокритика направлена против стоицизма. Он старается показать невозможностьнайти критерий истины ни в чувственном, ни в разумном познании,подорвать возможность доказательства бытия Бога и отыскать внутреннеепротиворечие в понятии Божества. В сфере этической он отрицаетестественное право. Ради душевного спокойствия он создает своего родатеорию вероятностей, заменяющую истину. Вопрос о том, насколько Карнеадобогатил С. и насколько он является подражателем, недостаточно выяснен.Цедлер полагает, что С. Энезидема многим обязан Карнеаду; но этомупротиворечат слова Секста Эмпирика, строго разграничивающего системыакадемиков от Энезидемова учения. Сочинения Энезидема до нас не дошли. Сего именем связаны так называемые десять «троп» или 10систематизированных доводов против возможности знания. Здесь с особеннойподробностью анализировано понятие причинности. Смысл всех троп -доказательство относительности человеческого познания. Тропы перечисленыв сочинении Секста Эмпирика: «Пирроновы основоположения», книга 1, 14.Все они имеют ввиду факты восприятия и привычку; мышлению посвященатолько одна ( 8-я ) тропа, где доказывается, что мы познаем не самыепредметы, а лишь предметы в отношении к другим предметам и к познающемусубъекту. Младшие скептики предлагают иную классификацию троп. Агриппавыставляет их пять, а именно: 1) бесконечное разнообразие мнений недозволяет образоваться твердому убеждению; 2) всякое доказательствопокоится на другом, также нуждающемся в доказательстве, и так далее добесконечности; 3) все представления относительны, в зависимости отприроды субъекта и от объективных условий восприятия. 4-я тропапредставляет лишь видоизменение второй. 5) Истинность мышления покоитсяна данных восприятия, но истинность восприятия покоится на данныхмышления. Деление Агриппы сводит тропы Энезидема к более общим точкамзрения и не останавливается исключительно или почти исключительно наданных восприятия. Наиболее важный для нас писатель-скептик — это СекстЭмпирик, врач, живший во II в. по Р. Хр. Он не отличается большойоригинальностью, но его сочинения для нас — незаменимый источник. Вхристианскую эпоху С. получил совершенно иной характер. Христианство,как религия, не ценило научного знания или по крайней мере не признавалов знании самостоятельного и руководящего начала. Такой С. на почверелигиозной имеет и ныне своих защитников (напр. Брюнетьер, «La scienceet la Religion», Пар., 1895). Под влиянием религии явилось учение одвойной истине — теологической и философской, впервые провозглашенноеСимоном из Турнэ в конце XII в. (см. Magwald, «Die Lehre von d.zweifachen Wahrheit», Берл., 1871). Философия не вполне свободна от негои до настоящего времени. В эпоху возрождения, наряду с попыткамисамостоятельного мышления, вновь появляются древнегреческие системы, авместе с ними и С., но прежнего значения он уже не мог приобрести. Ранеевсего С. появился во Франции. Мишель де Монтэнь (1533 — 92) своими»Опытами» вызвал целый ряд подражателей, как-то: Шаррон, Санхед,Гирнгайм. Ла Мот Ле Вайе, Гюэ, Глэнвиль (англичанин), Бэкер (англичанин)и др. Все доводы Монтэня содержатся в его большом опыте о философииРаймунда Сабундского: чего-либо принципиально нового у Монтэня нет.Монтэнь — скорее скептик по настроению, чем скептик в смысле Эпезидема.»Книга моя — говорит Монтэнь — заключает в себе мое мнение и выражаетмое настроение; я высказываю то, во что верю, а не то, во что все должныверить… Может быть завтра я буду совершенно иным, если научусьчему-либо и изменюсь». Шаррон в существенном следует за Монтэнем, но коев чем старается распространить свое скептическое настроение еще далее;напр. он сомневается в бессмертии души. Ближе всех к древним скептикамЛа Мот Ле Вайе, писавший под псевдонимом Ораций Туберо; из двух егоучеников один, Сорбьер, перевел часть Секста Эмпирика на франц. язык, адругой, Фуше, написал историю академии. Самый крупный из франц.скептиков — Пьер Даниил Гюэ (1630 — 1721); его посмертное сочинение «Ослабости человеческого ума» повторяет доводы Секста, но он имеет в видусовременную ему философию Декарта. Сочинение епископа Гюэ — самоекрупное произведение скептической философии после Секста Эмпирика.Гленвиль был предшественником Юма в анализе понятия причинности. Вистории С. обыкновенно отводят обширное место Петру Бэйлю (1647 — 1706);Дешан посвятил ему даже особую монографию («Le scepticisme erudit chezBayle»); но настоящее место Бейля — в истории религиозного просвещения,а не в истории С.; он в XVII в. был тем, чем Вольтер в ХVIII-м. С. Бейляпроявился в знаменитом его историческом словаре, вышедшем в свет в 1695г. Главная проблема, приведшая его к С., была проблема об источнике зла,усиленно занимавшая XVII-й в.; его скептические принципы изложены встатье о Пирроне и пиррониках, из коей видно, что С. важен для негоглавным образом как орудие против теологии. Приблизительно к этому жевремени относятся и опровержения С., написанные Мартином Шоком(Schoock,»De scepticismo», Гронинген, 1652), Сильоном («De la certitudedes connaissances humaines», Пар., 1661) и де Виллеманду («Scepticismusdebellatus», Лейден, 1697). В новой философии, начиная с Декарта, нетместа абсолютному С., но относительный С., т. е. отрицание возможностиметафизического познания, чрезвычайно распространен. Исследованиячеловеческого познания, начиная с Локка и Юма, как и развитиепсихологии, должны были привести к усилению субъективизма; в этом смыслеможно говорить о С. Юма и находить скептические элементы в философииКанта, поскольку последний отрицал возможность метафизики и познаниепредметов самих по себе. Совершенно иным путем к несколько сходному вэтом пункте результату пришла и догматическая философия. Позитивизм, влице Канта и его последователей, утверждает невозможность метафизики,подобно эволюционизму Спенсера, стоящему за непознаваемость бытия самогопо себе и за относительность человеческого познания; но вряд лисправедливо ставить эти явления новой философии в связь с С. Упоминаниязаслуживает сочинение Е. Шульце, «Aenesidemus oder uber die Fundamenteder von H. Reinhold geliferten Elementarphilosophie» (1792), в которомавтор защища

Энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890—1907.

Источник: dic.academic.ru

Сказав, что изучение предмета не может быть независимым от субъекта – человека, древнегреческие философы-скептики опередили свое время более чем на XX веков: об этом заговорят лишь применительно к квантовой физике уже в наше время. О сути этого своеобразного учения и связано ли оно с современным значением слова «скептик» – рассказывает преподаватель философии в Сретенской духовной семинарии Виктор Петрович Лега.   

Третья знаменитая школа эпохи эллинизма, наряду со школами стоицизма и эпикурейства, – школа скептиков. Скептицизм возникает в начале III века до Р.Х.: это учение древнегреческого философа Пиррона. Он, как и Сократ, ничего не писал, а своей жизнью проповедовал скептицизм, а затем уже его ученики и последователи, такие как Тимон-поэт, а позднее Энесидем и Агриппа, жившие в I веке до Р.Х., записали основные идеи пирронизма (как часто называется эта школа). А во II веке по Р.Х. Секст Эмпирик изложил их в более обширных дошедших до нас работах.

Задача, которую ставят пирроники, та же, что стояла перед эпикурейцами и стоиками: обретение счастья в этом сложном, жестоком, часто несправедливом мире. Но скептики утверждали, что путь эпикурейцев и стоиков приведет к несчастью и предлагали совершенно иное.

Кстати, Секст Эмпирик получил это прозвище – Эмпирик – потому, что был врачом эмпирической школы в медицине. Она противостояла школам догматиков и методиков. Догматики утверждали, что до лечения больного нужно выяснить, какова гармония жидкостей и элементов в его теле, то есть искали ответы на вопросы, собственно к медицине не относящиеся. Методики говорили, что главное – подобрать лекарство, понять, как какая трава, какой корень действуют, а причины болезни искать не важно. Эмпирики – самые разумные – считали, что нужно лечить, исходя из наблюдений за состоянием пациента, за проявлениями болезни и процессом выздоровления, то есть эмпирически.

Секст Эмпирик был, видимо, очень хороший врач, он понимал, что иногда у человека ничего не болит, а при этом на душе плохо, и потому нужно что-то делать с этим духовным состоянием – такая своего рода психотерапия II века по Р.Х. А для этого, предлагал Секст, нужно избавить человека от ошибочных мнений.

Люди в смятении – сначала принимают за истину одно, потом другое, потом разочаровываются в этом и думают, что истина еще где-то… Мечутся между разными мнениями, не находят верного и поэтому несчастливы. И такой путь – это путь догматиков. Сегодня я согласен со стоиками, завтра мне кажется правильным эпикурейство, потом я ищу истину у Платона, затем, разочаровавшись, обращаюсь к Аристотелю – я нахожусь в постоянном неудовлетворении! И я буду запутан и несчастен, утверждает скептик, пока я думаю, что истина где-то есть.

Думать – значит, сомневаться. Быть абсолютно уверенным в чем-то человеку не свойственно

А на самом деле способность думать дана человеку для иного – для сомнения. Думать – значит, сомневаться. Быть абсолютно уверенным в чем-то человеку не свойственно. А что значит сомневаться? Сомневаться – значит, разбирать различные возможные варианты ответа на тот или иной вопрос. И по такому пути идет скептик: сначала он разбирает различные варианты ответов на поставленный вопрос, потом он приходит к выводу, что все предложенные им варианты оказываются одинаково возможными или, как говорит скептик, равносильными, и потому он воздерживается от суждения – ведь он не знает, что истинно. А за воздержанием от суждения как бы случайно приходит состояние безмятежности – атараксии.

Секст Эмпирик приводит такой пример. Однажды великий художник Апеллес рисовал батальное полотно и захотел изобразить взмыленную лошадь под полководцем. Но никак у него не получалось нарисовать пену на морде лошади. И так, и эдак пробовал – ну не выходит! И, разозлившись, он взял губку, которой вытирал кисти, и швырнул ее в свою картину. Губка попала на морду лошади и… получилось именно то, чего так безуспешно пытался достичь Апеллес. Вот так и философы-скептики: они безрезультатно пытаются найти истину и потом – как бы случайно – оказываются в состоянии атараксии. Кстати, слово «скептик» происходит от глагола «скептомай» – «искать», так что скептик – это тот, кто ищет.

Секст Эмпирик замечает, что есть три типа философов: догматики, которые говорят, что нашли истину; академики, которые говорят, что истину найти невозможно; а ищут истину – только скептики. По сути, академики – это те же догматики, только наоборот, ибо они утверждают, что истина состоит в том, что истину найти невозможно.

Что такое философия скептицизма демонстрирует сама жизнь ее основателя Пиррона. Он был родом из небольшого городка Элида на Пелопонессе, жил очень простой жизнью вместе с сестрой, которой помогал по хозяйству – торговал поросятами на базаре и сам прибирался в доме. И за ним все время ходили его ученики, чтобы удерживать его от какой-нибудь не очень приятной ситуации, поскольку Пиррон очень скептично оценивал буквально всё. Допустим, идут они по дороге – а навстречу им мчится лошадь. Ученики говорят Пиррону, что надо отойти в сторону и дать ей дорогу, а Пиррон сомневается, скачет ли лошадь или не скачет. Но при всех своих странностях Пиррон был очень уважаем жителями Элиды, ради него все философы города были освобождены от налогов, а самого Пиррона даже избрали верховным жрецом города, и он послушно выполнял все обязанности, которые налагала на него эта почетная должность.

Однажды с ним произошел случай, который по-разному можно оценивать: Пиррон шел по дороге и увидел, как его ученик тонет в болоте. Пиррон прошел мимо – горожане его осуждали за это, а ученик, который смог как-то выбраться из болота и спастись, наоборот, хвалил и говорил: Пиррон – настоящий философ, потому что проявил подлинную невозмутимость – атараксию.

Пиррон прожил 90 лет: видимо, такой невозмутимый философский характер способствовал долголетию…

10 тропов Энесидема: против чувств

Ключевым моментом философии скептиков является утверждение о равносильности суждений

Ключевым моментом философии скептиков является утверждение о равносильности суждений. Взвесив разные суждения об одном и том же и найдя их равносильными, человек воздержится от суждений и придет к атараксии. Поэтому нужно, прежде всего, доказать, что все суждения действительно равносильны, – основной объем трактатов скептиков и посвящен этим доказательствам. Они говорят: какой бы вопрос мы ни взяли, мы всегда можем рассмотреть аргументы как «за», так и «против», показать их равносилие и, следовательно, воздержаться от суждения. Принципы, опираясь на которые мы разбираем суждения, сформулировали Энесидем и Агриппа.

Энесидем предложил 10 аргументов, которые он назвал «тропами» (от слова «тропос» –метод), а затем Агриппа добавил к ним еще 5. Как правило, к этим 10 тропам Энесидема и 5 тропам Агриппы и сводят суть скептицизма. Но при этом нужно понимать, что главная цель скептицизма – всё-таки прийти к атараксии, безмятежности. Эти тропы – лишь средства, без цели они смысла не имеют.

Прежде чем перейти к рассмотрению этих тропов, сделаю еще одно замечание: скептикам постоянно говорили, что если они будут последовательны в своих убеждениях, то никогда ничего не сделают. Чтобы что-то делать, нужно быть в чем-то уверенным, а если во всем сомневаться, тогда можно остаться бездеятельным. Энесидем возражает: наоборот, это догматик будет бездеятельным. Ведь чем занимаются философы? Философы ищут сущности вещей. Одни говорят, что это идеи, другие – что формы, иные говорят об атомах, логосах и т.п. И пока догматик не найдет сущность предмета, он не должен предпринимать никаких действий. А мы, – говорит скептик, – не зная сущности той или иной вещи, воспринимаем вещь такой, какой она является, то есть доверяем своим ощущениям. Один из самых популярных примеров следующий: мед мне кажется сладким, и я в этом не сомневаюсь, но какова его сущность, я не знаю. Поэтому суть античного скептицизма – в апелляции к чувствам и в отрицании способности человека познать сущность предмета.

Мои чувства дают мне знания о предметах и явлениях, но есть чувства и других – и они дают им иные представления

Наверное, не стоит перечислять все 10 тропов Энесидема, главное – понять их логику, которая особенно четко выражена в первых трех тропах. Первый троп – о разнообразии живых существ. Мы, люди, обычно считаем, что мы самые умные и вернее всех других оцениваем природу вещей. Но на самом деле живых существ-то много, и почему именно человек считает, что он наиболее правильно воспринимает предметы? Энесидем приводит огромное количество примеров, которые, кстати, очень интересно читать, потому что из них узнаешь о представлениях – иногда очень необычных – древних греков. Например, я здесь не чувствую никаких запахов, но если здесь окажется, допустим, собака, то она со мной может поспорить: «Здесь вообще миллион запахов, тут невозможно находиться!» Поэтому мы не знаем, каково же на самом деле правильное знание о мире. Я считаю, что мои чувства дают мне знания о предметах и явлениях, но есть чувства и других живых существ – и они дают им иные представления.

Хорошо, – предполагает Энесидем, – допустим, что все-таки именно человек обладает правильными знаниями о сущности. Но ведь и люди тоже бывают разные! Для человека, приехавшего с юга, на улице холодно, а для другого, наоборот, тепло, если он привык к морозам. Для кого-то яблоки – самый вкусный фрукт, а для кого-то этот фрукт гораздо менее приятен, чем, скажем, груши или апельсины. Люди разные, поэтому, оценивая их мнения, мы не сможем выяснить, какова сущность того же яблока – вкусное оно или невкусное. Но даже один человек, – продолжает Энесидем, – не может вынести какое-то конкретное суждение о предмете. Потому что у него разные органы чувств, и они дают ему тоже разную картину. В своих примерах Энесидем возвращается к меду – видимо, он был большим любителем меда, – и говорит: для языка мед – прекрасный продукт, а для глаз – невзрачный. Как же судить: мед – хороший или плохой? Для языка – хороший, для глаза – плохой. Мы не знаем ответа! Ведь нельзя сказать, что сущность предмета познается именно языком. Почему языком, если цвет познается глазом?

Остальные тропы иллюстрируют еще большую сложность познания сущности предмета. Потому что, во-первых, ни один предмет не познается сам по себе – он всегда познается в связи с чем-то другим. Так, например, восприятие зависит от размера предмета, от среды, в которой он оказывается, от расстояния, на котором он находится от наблюдателя… Наконец, от состояния человека, который этот предмет познаёт: здоровому человеку мед кажется сладким, а больному желтухой – горьким. Вино, выпитое в меру, – пишет скептик, – укрепляет человека, а вино, выпитое чрезмерно, вредит. Благовония в бане на человека действуют гораздо сильнее, чем те же самые благовония, но на обычном воздухе. Квадратная башня издалека кажется круглой, прямое весло, погруженное в воду, – сломанным. Каков же правильный способ познания? – Вблизи или издалека, в воде или на воздухе, в бане или на улице, в больном или в здоровом состоянии? Мы не знаем. Все эти способы одинаково убедительны, поэтому мы воздерживаемся от суждений.

Десятый троп Энесидема – обратим на него внимание! – посвящен разнообразию нравственных учений и обычаев. Философ рассуждал так: вот у нас, греков, принято иметь одну жену, а у персов – несколько. Эфиопы наносят татуировки на тела детей – мы же, греки, татуировок не делаем. Какой обычай истинен, мы не знаем. Вывод: как мы доверяем явлениям природы, так надо следовать нравственным законам той страны, в которой ты живешь. Живешь в Греции – будь добр иметь одну жену, не носить татуировку, одеваться в соответствующую одежду, поклоняться соответствующим богам. Кстати, много страниц философ посвящает и вопросу, существуют ли боги, и в одном параграфе пишет: «Да, боги есть!» – и приводит ряд доказательств. Следующий параграф: «Нет, богов нет» – и опять приводит ряд доказательств! Вывод, который он делает, таков: «Мы воздерживаемся от суждения, есть боги или нет».

5 тропов Агриппы: против разума

Агриппа, младший современник Энесидема, дополняет эти аргументы своими пятью тропами. Они показывают, что не только чувства, как в тропах Энесидема, но и разум также не может нам ничем помочь в деле познания абсолютной истины о сущности предмета.

Например, первый его троп – «О многообразии философских учений». Здесь скептик предстает как простой человек, который говорит: «Умные люди – Платон и Аристотель, Зенон и Эпикур – спорят, что является сущностью предмета! Умнейшие люди не договорились – что же я могу сказать? Я могу пока лишь воздерживаться от суждений – я подожду, пока договорятся умные люди». Согласитесь, очень современно: сейчас многие так же считают.

Следующий троп говорит: догматики утверждают, что сущность познается разумом, разум же рассуждает доказательно. А что значит доказывать? Доказывать – значит, рассуждать, опираясь на некоторые уже доказанные положения. Эти положения, в свою очередь, должны быть доказаны при помощи опоры на другие положения, а те, в свою очередь, тоже должны быть доказаны – и так мы уходим в бесконечность и поэтому вообще ничего не докажем. Некоторые говорят: а почему обязательно надо доказывать? Может быть, есть некоторые положения, которые мы принимаем без доказательства? Ну, хорошо, вы принимаете. А другой человек с этим не согласен! Он говорит, что это положение нужно еще доказать, а без доказательства он примет совсем другое положение – так возникают разнообразные философские системы. Об этом третий троп – «О предположениях».

Познание невозможно безотносительно к познающему субъекту. И это сказано в I веке до Рождества Христова!

И вообще, – заключает Агриппа, – в любом познании предмета, то есть объекта, всегда присутствует субъект. Познание невозможно безотносительно к познающему субъекту. Удивительные слова, сказанные в I веке до Рождества Христова! Известнейший современный философ, возглавлявший в свое время Институт философии, Вячеслав Семенович Стёпин писал, что это положение несвойственно классической науке, которая считала, что можно познать объект независимо от человека. И только в XX веке, с появлением квантовой механики и теории относительности, в акт познания был включен наблюдатель: без наблюдателя, без субъекта познание природы невозможно. А впервые об этом сказал в I веке до Р.Х. Агриппа.

Богословы и скептики

Каким было отношение к скептикам христианских богословов, отцов Церкви? Различным. Среди книг и рукописей святого патриарха Фотия, имевшего богатую библиотеку, очень внимательного читателя, сохранился его конспект книги Энесидема «Пирроновы рассуждения» (сама книга до наших дней не дошла). Это очень старательный конспект, но по нему невозможно определить, нравится ли патриарху эта философия или не нравится. У святителя Григория Богослова мы находим более определенное, даже несколько раздраженное высказывание: «Но после того как Сексты и Пирроны и охота к словопрениям, подобно какой-то тяжкой и злокачественной болезни, вторглись в наши церкви, пустословие стали почитать ученостью». Да, явно неодобрительный взгляд Григория Богослова, но отношения к самому скептицизму он также не высказывает. А вот святитель Василий Великий, наоборот, иногда использует скептические аргументы – например, в борьбе с ересью Евномия. Как известно, Евномий утверждал, что сущность Бога можно познать, поскольку мы знаем Его имя – «Нерожденный». Святитель Василий ему отвечает, фактически вторя скептикам, что уж если мы не можем познать сущности окружающих нас вещей, то тем более нельзя познать сущность Творца этого мира!

Использовали аргументы скептиков и отцы-апологеты для опровержения античной философии. Особенно популярным был среди них троп о разнообразии философских систем. Множество школ, созданных греческими философами, противоречащих друг другу, говорит о ложности этих школ и о невозможности познания истины силами человеческого разума. В основе же христианства лежит Священное Писание, дарованное людям Самим Богом, и, следовательно, оно истинно.

Если кто-то говорит, что истина непознаваема, он уже нечто утверждает, а это уже не скептицизм

В Риме, а потом и на Западе был популярен так называемый академический скептицизм. Его горячим приверженцем был Цицерон – римский философ, оратор и политический деятель. Но собственно скептики-пирроники не считали это учение скептическим. Дело в том, что академические скептики утверждали, что полная истина непознаваема, а познаваемо лишь истинноподобное, т.е. нечто похожее на истину. Секст Эмпирик возражал им: если человек говорит, что истина непознаваема, он уже нечто утверждает, а это уже не последовательный скептицизм.

В молодости под влияние академического скептицизма Цицерона попал блаженный Августин. Он многие годы будет сторонником скептицизма, а затем, став христианином, многие годы будет бороться с ним. Потому что, с точки зрения Августина, такое мировоззрение никак не может быть одобрено христианином. Ведь о существовании истины, а точнее – Истины мы узнаем из Священного Писания, и в этом невозможно сомневаться. Первым философским произведением блаженного Августина стала работа «Против академиков», в которой он показал внутреннюю противоречивость скептицизма. Действительно, невозможно сомневаться во всем – например, в законах логики, в истинах математики. Вероятностный подход академических скептиков Августин также высмеивает: говорить, что мы знаем не истину, а лишь то, что на истину похоже, это все равно, что говорить, что сын похож на отца, но при этом не знать, как выглядит отец. Затем, в работе «О граде Божием» блаженный Августин вновь возвращается к этой проблеме и указывает, что невозможно сомневаться во всем, ведь когда человек сомневается в чем-то, то он при этом не сомневается, что он сомневается, а значит не сомневается, что он мыслит и при этом существует. Впоследствии этот аргумент Августина возродит великий ученый и философ XVII в. Рене Декарт. Правда, Августин постоянно критикует аргументы академиков, а не пирроников, сочинения которых Августин не знал, потому что их не переводили на латынь, а греческий язык этот отец Церкви, по его собственному признанию, знал плохо.

Отношение к скептицизму в последующие эпохи – очень сложное, так как это далеко не однозначная философия. Сегодня слово «скептик», к сожалению, отошло от своего истинного значения: им называют людей, с недоверием относящихся к каким-то фактам, а вовсе не ищущих истину.

Источник: pravoslavie.ru

Одним из первых таких течений стал античный скептицизм. Как и всякое значительное явление философской жизни и мысли, скептицизм возник не на пустом месте: он сложился на основе идей, которые были выработаны предшествующим ему развитием философии. Уже наивная диалектика первых ранних школ греческих физиков и материалистов выявила постоянную текучесть всех вещей и явлений, обнаружила ряд противоречий между чувственными впечатлениями и понятиями. Были открыты не только относительность всех явлений, воспринимаемых посредством чувств, но также и отсутствие оснований, которые сделали бы оправданным выбор между двумя противоречащими друг другу утверждениями, поскольку они опираются на свидетельства и данные чувств и чувственных восприятий. Элеаты установили противоречие между постигаемым посредством чувств изменением, движением и удостоверяемой умом неизменностью бытия.

Демокрит утверждал, что, например, мед ничуть не более сладок, чем горек, и т. д. Еще большее развитие эти идеи получили в разработанном софистами учении об относительности и текучести всех вещей и их качеств. Даже выступивший против софистов Платон, учивший об истинно-сущих «видах» («эйдосах»), или об «идеях» как о предмете истинного — разумного — знания, сохранил за вещами чувственного мира характеристику относительности, текучести и противоречивости их свойств.

Но как бы ни было велико значение всех этих идей для подготовки античного скептицизма, ни одно из этих учений не может быть охарактеризовано как скептическое в истинном и полном смысле понятия. Античный скептицизм — оригинальное учение, если иметь в виду понимание задачи философии и ее содержание.

Пиррон

Основателем скептицизма был Пиррон родом из Элиды на Пелопоннесе. Условно исчисляемый греческими хронографами «расцвет» деятельности Пиррона, т. е. сорокалетний возраст его, приходится или на самый конец 4, или на первое десятилетие 3 в. до н. э.; даты его жизни, согласно Диогену Лаэртскому, 365–275 гг. до н… э. Элида, из которой происходил Пиррон, была ареной деятельности так называемых «элидских диалектиков». На философское развитие Пиррона кроме них имели влияние мегарские диалектики, но особенно учение Демокрита, усвоенное Пирроном как из первоисточника, так и от последователя Демокрита — Анаксарха. Сохранились сведения об участии Пиррона в азиатском походе Александра Македонского и о знакомстве его с индийскими аскетами и сектантами, образ жизни которых, быть может, способствовал в известной мере оформлению характерного для Пиррона этического идеала ничем не возмущаемой безмятежности («атараксия»). Учительская деятельность Пиррона протекла в Элиде. Он не был писателем основанной им школы, ограничился устным изложением своего учения и не оставил после себя никаких сочинений.

Состав идей, образующих содержание пирронизма, не легко установить, так как последующая традиция скептицизма приписала Пиррону ряд положений, принадлежность которых ему вызывает сомнения и не может быть — за отсутствием сочинений самого философа — проверена. Название течения произошло от греческого глагола skeptomai, который в первоначальном и прямом смысле означает «озираться» или «осматриваться», а в производном — «взвешивать», «быть в нерешительности». Последнее значение и легло в основу наименования школы, так как для античного скептицизма характерно не прямое догматическое отрицание возможности познания, а лишь воздержание от решительных и окончательных высказываний, от решительного предпочтения одного из двух противоречащих друг другу, но, с точки зрения скептиков, равносильных суждений.

Исторические причины, породившие античный скептицизм и способствовавшие его последующему возобновлению через сто лет после его возникновения, определяются тем же социально-политическим и культурным упадком Греции, который был характерен для 4 и 3 вв. до н. э.

Интерес к теории, к теоретическому выяснению картины мира, природы действующего в нем человека, к космологии, физике, астрономии повсеместно падает. Философов интересует не столько вопрос о том, что есть и как существует мир, сколько вопрос о том, как надо жить в этом мире, чтобы избежать угрожающих со всех сторон бедствий и опасностей. Философ, который был ученым, исследователем, «созерцателем», становится теперь мудрецом, добытчиком не столько знания, сколько счастья, умельцем жизни. В философии он видит деятельность и строй мысли, освобождающей человека от бедствий, опасностей, от ненадежности, обманчивости, от страха и волнений, которыми так полна и испорчена жизнь.

По-видимому, именно Пиррону принадлежит характерная для всего последующего античного скептицизма формулировка философской проблемы. Философ, утверждал Пиррон, — тот, кто стремится к счастью. Но счастье состоит только в невозмутимости и в отсутствии страданий (apaqeia). Кто желает достигнуть понятого таким образом счастья, должен ответить на три вопроса: 1) из чего состоят вещи? 2) как должны мы относиться к этим вещам? 3) какой результат, какую выгоду получим мы из этого нашего к ним отношения? На первый вопрос мы, по Пиррону, не можем получить никакого ответа: всякая вещь, утверждал он, «есть это не в большей степени, чем то». Поэтому ничто не должно быть называемо ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым. Ни о чем нельзя сказать, что оно существует по истине, и никакой способ познания не может быть характеризуем ни как истинный, ни как ложный. Всякому нашему утверждению о любом предмете может быть с равным правом, с равной силой противопоставлено противоречащее ему утверждение.

Из невозможности никаких утверждений ни о каких предметах Пиррон выводил ответ на второй вопрос: единственный подобающий философу способ отношения к вещам может состоять только в воздержании (epoch) от каких бы то ни было суждений о них. Это воздержание, впрочем, не значит, будто для нас не существует ничего достоверного. Скептицизм Пиррона не есть совершенный агностицизм: безусловно достоверными являются для нас, по Пиррону, наши чувственные восприятия или впечатления, поскольку мы рассматриваем их лишь как явления. Если, например, нечто кажется мне горьким или сладким, то мое суждение «Это кажется мне горьким или сладким» будет истинным. Заблуждение возникает лишь там, где высказывающий суждение пытается от кажущегося заключать к тому, что существует по истине, от явления — к его подлинной основе. Ошибку совершает лишь тот, кто утверждает, будто данная вещь не только кажется ему — горькой (или сладкой), но что она и по истине такова, какой она ему кажется.

Этим ответом на второй вопрос философии определяется, по Пиррону, и ответ на третий ее вопрос: результатом, или выгодой из обязательного для скептика воздержания от всяких суждений об истинной природе вещей будет та самая невозмутимость (или безмятежность), в которой скептицизм видит высшую степень доступного философу счастья?

Однако воздержание от догматических суждений вовсе не означает полной практической бездеятельности философа: кто живет, тот должен действовать, и философ так же, как все. Но от всех прочих людей философ-скептик отличается тем, что, приняв к руководству образ жизни, согласующийся с обычаями и нравами страны, в которой он живет, он не придает своему образу мыслей и действиям значения безусловно истинных. Последующая античная литература сохранила немало рассказов и легенд о моральном облике Пиррона, о его глубокой убежденности в своей правоте, о поразительной стойкости характера и невозмутимости, проявленных им не раз в минуты опасностей и испытаний.

Тимон

Из учеников и последователей Пиррона, образовавших вокруг него небольшой круг, или общину, выделился Тимон, младший его современник (320–230). Тимон был первым по времени писателем скептической школы, автором многочисленных поэтических и прозаических сочинений. В памяти потомства Тимон сохранился как автор трех книг сатирических стихотворений — пародий особой формы — так называемых «силл», а также как автор многочисленных трагедий и комедий. Есть данные предполагать, что Тимон был связан с кругами ученых-медиков и что он сам был не только писателем, но и врачом, обучавшим своего сына медицине. Во всяком случае несомненно, что если не в лице Тимона, то по крайней мере в лице поздних деятелей пирроновской школы скептицизм становится философским учением, тесно связанным с медицинской наукой, с научным исследованием чувственных восприятии, чувственных состояний и обнаруживающихся в них противоположностей. Впоследствии Тимону приписывали сочинение «О чувственных восприятиях», а также сочинение «Против физиков». В «силлах» Тимон осмеял споры всех философских школ, — кроме Пиррона, выведенного в качестве авторитетнейшего судьи, Ксенофана, материалиста Демокрита и софиста Протагора.

Подобно Пиррону, и для Тимона наиболее животрепещущим, главным и высшим вопросом философии был вопрос практический — о поведении человека и о высшем доступном для него блаженстве. Уступая Пиррону в величии характера и мощи духа, не будучи чужд некоторого практического цинизма и грубости, Тимон вошел в историю пирронизма как первый пропагандист его основ и, быть может, как один из первых его логиков, критиковавший правомерность гипотез и допущение делимости времени. В теории познания он развивал положения Пиррона, проводя различие между вещью, как она существует сама по себе, и способом, посредством которого она открывается чувствам человека. Достоверную основу познания и деятельности Тимон видел только в непосредственной кажимости чувственного восприятия. Так же как и Пиррон, он признавал равносильность всех возможных суждений относительно вещей и их истинной природы, как бы эти суждения ни были противоположны. И так же как и Пиррон, он выводил из этой равносильности противоречащих высказываний о вещах заповедь «воздержания» от суждений о внутренней природе вещей и идеал совершенной невозмутимости.

После смерти Тимона и прекращения деятельности его учеников развитие школы скептицизма прерывается. Возможно, как думает, например, Гааз, что в течение этого столетия традиция скептицизма продолжала развиваться в Александрии. Но явным образом она возобновляется в деятельности учеников Птолемея — Сарпедона и Гераклита. Последний, быть может, был тот самый врач-эмпирик, свидетельство о котором прочно сохранилось у Галена.

Энесидем

Учеником этого загадочного Гераклита был крупный теоретик античного скептицизма Энесидем. Вопрос о времени жизни и деятельности Энесидема — один из неясных вопросов античной историографии. Противоречия в сообщениях античных и византийских авторов — Аристокла, Цицерона, Секста Эмпирика, патриарха Фотия и др. — приводят к еще большим противоречиям опирающихся на них новейших исследователей. Часть авторов относят время деятельности Энесидема к 1 в. до н. э., другая — к началу нашей эры. Заслуживающее некоторого внимания сообщение Фотия, согласно которому свой главный труд Энесидем посвятил другу Цицерона, римскому академику Туберону, плохо вяжется не только с полным умолчанием Цицерона об Энесидеме, но и с сохранившимися достаточно многочисленными суждениями Цицерона о пирронизме, который в его глазах есть учение уже мертвое, прекратившее свое развитие.

Энесидем происходил из Кносса на острове Крит, деятельность его протекала в Александрии. Кроме главного сочинения «Восемь книг пирроновых речей», известного нам по изложению в «Энциклопедии Фотия», источники называют сочинения Энесидема «О мудрости», «Об исследовании», а также «Пирроновские очерки».

Замечательной чертой учения Энесидема и его последователей было то, что все они, как указывает Секст, видели в скептицизме путь, ведущий к материалистической физике Гераклита. И действительно, положению Гераклита, будто противоположное существует в отношении того же самого, должно, согласно Сексту, предшествовать утверждение, что противоположное прежде всего кажется противоположным в отношении одного и того же. Именно такой способ мышления является, по Сексту, предпосылкой, общей всем людям, — общей «материей», которой пользуются не только скептики, но и другие философы и даже все неученые люди. Согласно Сексту, Энесидем примыкал к Гераклиту не только в этой общей предпосылке, но и в учении о природе души, об истине как о том, что является всем одинаково, о тождестве и различии целого и части, о видах движения, о сущности тел и делимости времени, о воздухе как о первичной стихии души.

Свидетельство Секста, сближающего учение Энесидема с физикой Гераклита, породило много попыток истолкования близости двух мыслителей. В попытках этих отражается тенденциозность буржуазных идеалистических исследователей. Так, Пауль Наторп, с одной стороны, извращает философию Гераклита, преувеличивая близость учения Гераклита к скептицизму; с другой же стороны, не желая согласиться с мыслью о тяготении Энесидема к материалистическим тезисам физики Гераклита, он утверждает, будто, выставляя эти тезисы, Энесидем предлагал их не в качестве достоверной истины, а в качестве всего лишь вероятной гипотезы, наподобие того как прославленный Парменид в учении о «мнении» изложил как наиболее правдоподобную свою гипотезу о происхождении вещей.

Другие исследователи пытаются объяснить связь Энесидема с гераклитизмом стадиальностью в развитии учения Энесидема, предлагают либо переход Энесидема от гераклитизма к скепсису (Сессэ), либо, напротив, переход от пирроновского скепсиса к гераклитизму (Брошар и Гааз). Идеалистическая тенденциозность этих гипотез состоит в том, что они основываются, особенно гипотеза Сессэ, на характерном для идеалистов и неверном утверждении, будто всякий сенсуализм влечет за собой, как следствие из принципа, скептицизм.

Наконец, Герман Дильс и Эдуард Целлер попросту отвергают свидетельство Секста, как ошибочное, а Рауль Рихтер, не отрицая достоверности самого свидетельства, признает невозможным дать удовлетворительный ответ на возбуждаемые им вопросы.

Ко времени деятельности Энесидема скептицизм пресекается в прямой традиции пирронизма, но начинает господствовать в так называемой Новой Академии. Здесь он, опираясь на гносеологическое учение Платона о текучести и противоречивости чувственного познания, нашел влиятельных продолжателей в лице Арксесилая и Карнеада. Поэтому в первой книге «Пирроновых речей» Энесидем рассматривает различие между той формой, которую скептицизм принял в Академии, и пирронизмом в собственном смысле этого понятия. То же различие исследует и анализирует поздний античный историк и теоретик скептицизма Секст, прозванный Секстом Эмпириком. Когда академические скептики обсуждают противоречащие друг другу оценки предметов, они высказывают эти оценки с убеждением, что, по всей вероятности, то, что они называют, например, хорошим или дурным, скорее является именно таким, чем противоположным. Напротив, скептики, говоря о вещи как о доброй или дурной, не стремятся подчеркнуть, какую из противоположных оценок они считают более вероятной, но, не высказывая своего мнения, «следуют жизни», чтобы не быть бездеятельными. В то время как академики признают что-нибудь в согласии с обычаем и обыкновенно в согласии с собственной сильной склонностью и желанием, скептики говорят лишь о простом «следовании», «без решительной склонности» и «без горячего отношения».

Вторая книга Энесидема посвящена выяснению известных уже элеатам противоречий, таящихся в понятиях движения, изменения, рождения и гибели. Третья книга рассматривает чувственное восприятие и мышление. Четвертая доказывает невозможность познания богов, познания природы, а также равносильность противоположных суждений, говорящих о восприятиях, которые означают нечто такое, вместе с чем они не воспринимаются никогда в одном и том же представлении. Пятая книга содержит критику понятия причинности. Под причиной обычно понимают то, благодаря чему, когда оно действует, происходит еще некоторое действие. Так, Солнце называют причиной растапливания или расплавления воска. Причины бывают: 1) «содержащие в себе», т. е. те, при наличии или при существовании которых действие налицо и с уничтожением. которых действие уничтожается. Так, затягивание веревкой есть причина задушения; 2) «сопричинные», т. е. те, что вносят для выполнения действия равную с другим сопричинением силу. Например, каждый из влекущих плуг быков есть в равной мере причина движения плуга; 3) «содействующие», т. е. те, что вносят с собой силу, слегка облегчающую осуществление действия. Так, облегчает его, например, третий человек, присоединивший свои усилия к усилиям двух, которые тащат вместе ношу.

Анализируя понятие причины во всех его видах, Энесидем приходит к скептическому выводу, согласно которому одинаково вероятно как и то, что причина существует, так и то, что она не существует. Причина существует, так как если бы ее не было, то все могло бы происходить из всего, и притом как попало: лошади могли бы рождаться от мышей, слоны от муравьев, в египетских Фивах мог бы идти обильный снег и дождь, а южные области были бы лишены дождя и т. д. Если бы причины не существовали, то невозможно было бы понять, каким образом происходило бы увеличение, уменьшение, рождение и гибель, вообще движение, каждое из физических и душевных действий, управление всем объемлющим нас миром и все остальное.

Тем не менее вероятным в такой же степени следует признать и то, что причина не существует. Понятие причины заключает в себе явное противоречие, которое делает невозможной самую попытку мыслить причину. Чтобы мыслить причину, необходимо прежде воспринять ее действие как действие именно этой причины: мы тогда узнаем, что она — причина действия, когда будем воспринимать действие как действие. Но в то же время мы не можем воспринять действие причины как ее действие, если не воспринимаем причины действия как его причины. Таким образом, чтобы мыслить причину, нужно раньше познать действие, а чтобы познать действие, нужно познать причину. Из невозможности мыслить причину как причину и действие как действие следует немыслимость этих понятий. Но даже если бы кто-либо признал, что понятие причины может быть мыслимо, неизбежность разногласий при любой попытке его мыслить доказывает его неосуществимость. Если бы причина могла существовать, то она должна была бы либо сосуществовать со своим действием, либо существовать раньше своего действия, либо существовать после него. Но ни один из этих мыслимых случаев невозможен, ибо каждый заключает в себе противоречие по отношению к понятию причины. Итак, если вероятны аргументы, по которым приходится признать существование причины, то столь же вероятны и те, по которым выходит, что причина невозможна. Поэтому философ должен воздерживаться от всякого суждения о существовании причины, одинаково признавая как то, что есть причина, так и то, что ее нет. Последние три книги «Пирроновых речей» — шестая, седьмая и восьмая — анализируют противоречия в основных понятиях и учениях этики.

По-видимому, Энесидему принадлежит формулировка первых десяти так называемых «тропов», т. е. «поворотов», или аргументов, направленных против всех суждений о реальности, которые основываются на непосредственных впечатлениях. Первый «троп» состоит в указании на разнообразие существ, на различия в их происхождении и в их телесном строении. В силу этих различий одинаковые вещи вызывают у них неодинаковые образы. Различия в главнейших частях тела и особенно в тех, которые даны природой для ощущения и суждения, могут производить сильную борьбу представлений. Не могут, например, получать одинаковые осязательные впечатления и черепахообразные животные, и животные, имеющие обнаженное мясо; и снабженные иглами, и оперенные, и чешуйчатые. Приятное для одних кажется неприятным и даже губительным для других. Муравьи, проглоченные человеком, причиняют ему боль и резь, а медведи, заболевши, лечатся тем, что проглатывают их. Но если одни и те же предметы кажутся неодинаковыми в зависимости от различия между живыми существами, то мы можем говорить только о том, каким нам кажется предмет, и должны воздерживаться от суждений о том, каков он по своей природе. Второй «троп» основывается на различиях между людьми. Даже признав, что суждения людей достойны большего доверия, чем суждения неразумных животных, должно признать, что телесные и моральные различия, несомненно существующие между людьми, требуют и в этом случае воздержания от суждений о природе самих вещей. Одна и та же пища, принимаемая различными людьми, оказывает на них различное действие. В области психической главным доказательством всестороннего и даже безграничного различия в мыслительных способностях людей оказываются разногласия и споры, происходящие между философами, как вообще о вещах, так и особенно о том, что следует выбирать и что отклонять.

Третий «троп» основывается на различном — даже для одного и того же человека — устройстве органов чувственного восприятия. Есть люди, которые, соглашаясь с ненадежностью суждений других лиц, считают предпочтительными и достоверными свои собственные суждения о вещах. Однако даже собственные впечатления происходят от различных органов чувств, говорят различное об одной и той же вещи. Так, картина живописца порождает впечатление глубины и рельефа для глаза, но не для осязания, которому она представляется плоской и гладкой. Мед, сладкий на вкус, может быть неприятен своим видом и т. д. Поэтому даже собственные наши впечатления дают нам право говорить не о том, какова по своей природе каждая из воспринятых нами вещей, а лишь о том, какой она в каждом отдельном случае нам кажется. Четвертый «троп» исходит из различий в «распределении состояний». Одни и те же предметы воспринимаются по-разному — в зависимости от бодрствования и сна, от возраста, от движения или покоя, от ненависти или любви, от недоедания или сытости, от опьянения или трезвости, от храбрости или трусости. В зависимости от предшествующего состояния одно и то же вино кажется кислым тому, кто перед тем поел фиников или фиг, и сладким тому, кто ранее наелся орехов. Тепловатая передняя согревает тех, кто входит в дом с улицы, и кажется холодной тому, кто замедлил бы, выходя через нее из дому. А так как каждый высказывающий суждение по всем этим вопросам непременно должен находиться в одном из этих или подобных состояний, то он сам необходимо будет «частью» разногласия и отнюдь не надежным судьей по вопросу о вне лежащих предметах. Кто предпочитает одно представление или впечатление другому, должен представить доказательство, которое оправдало бы оказанное ими предпочтение. Но такое доказательство невозможно, так как оно предполагает правильный критерий, на котором оно может быть обосновано; критерий же в свою очередь нуждается в доказательстве для того, чтобы он мог почитаться правильным критерием.

Впоследствии, классифицируя «тропы» ранних скептиков, Секст Эмпирик объединил четыре «тропа» как аргументирующие от субъекта суждения, ибо субъект это есть либо животное, либо человек, либо восприятие, и притом в известной окружающей обстановке.

Пятый «троп» исходит из зависимости суждений от положения, от расстояния и места. И здесь предпочитающий одно суждение другому не может обосновать это свое предпочтение, так как всякое явление созерцается на известном расстоянии, в известной среде и в известном положении, каждое из которых производит большие перемены в представлениях. Так, одно и то же весло кажется надломленным, если рассматривать его в воде, и кажется прямым, если рассматривать его на суше.

Шестой, «троп» указывает на зависимость суждений от «примесей»: если из предметов, подлежащих суждению, ни один не воспринимается обособленно, сам по себе, а всегда лишь в соединении с каким-нибудь другим, то даже при условии, если бы судящий мог сказать, какова будет смесь, составленная из этих предметов, он не будет вправе судить о том, каким окажется в «чистом» виде предмет, входящий в эту смесь.

Седьмой «троп» рассматривает зависимость суждений от соотношений величин и от устройства предметов, подлежащих определению. Так, говоря о предметах, составленных из маленьких частиц, например о куче песка, чемерицы, вине и пище, мы можем обсуждать соотношение их с чем-нибудь, но никак не природу их саму по себе: песчинки, рассматриваемые каждая в отдельности, кажутся жесткими, собранные же в большую песчаную кучу, они производят впечатление мягкости и т. д.

Восьмой «троп» базируется на относительности всех явлений. Невозможность суждения выводится в нем из того, что каждая вещь существует всегда по отношению к чему-нибудь и потому скорее кажется такою-то, нежели по природе есть такова, какой она нам представляется.

Девятый «троп» указывает на зависимость суждения от того, постоянно или редко встречается рассматриваемое явление. Одна и та же вещь признается ценной или не имеющей цены не на основании учета ее действительной природы, а в зависимости от своей распространенности. Так, Солнце по своей природе должно было бы поражать нас гораздо больше, чем, например, комета. Но редкость появления комет делает то, что комете приписывается значение небесного знамения. Солнце же никого не удивляет, кроме как в случае, когда происходит затмение.

Десятый «троп» устанавливает зависимость суждения от поведения, обычаев, законов, баснословных верований и догматических предрассудков. «Троп» этот указывает на такой огромный разнобой в суждениях, определяемых нравственными и теоретическими различиями, что ввиду этого разнобоя очевидной становится наша обязанность ограничиваться в наших суждениях лишь указанием на то, каким является обсуждаемое представление по отношению к данному образу поведения, к данному закону, к данному обычаю и т. д. Суждение же о том, какова действительная природа обсуждаемых вещей, не должно быть высказываемо.

В позднейшей классификации Секста Эмпирика седьмой и десятый «тропы» Энесидема были объединены в одну, вторую по порядку, рубрику, как аргументирующие от предмета, «подлежащего суждению», и, наконец, пятый, шестой, восьмой и девятый — также в одну, третью по порядку, рубрику, как аргументирующие «от того и другого», или, по выражению Гегеля, имеющие предметом и то, что содержит в себе отношение между субъектом и объектом.

Агриппа

После Энесидема одним из наиболее значительных представителей античного скептицизма был Агриппа. Ни даты его жизни, ни обстоятельства его деятельности неизвестны. Диоген сообщает только, что Агриппа присоединил к десяти энесидемовским «тропам» пять новых. Но эти позднейшие «тропы» очень важны, и впоследствии они всегда привлекали особое внимание историков скептицизма. Так, Гегель находил, что, в отличие от ранних энесидемовских, «тропы» Агриппы «обозначают совершенно другую точку зрения и ступень культуры философской мысли», ибо они больше уже не являются, подобно энесидемовским, продуктом мыслящей рефлексии, а «содержат в себе ту диалектику, которую определенное понятие имеет в самом себе».

Первый из добавленных Агриппой «тропов» выводит необходимость воздержания из понятия о противоречии. Согласно этому тропу мы признаем существование неразрешимого спора о каждой обсуждаемой вещи как в жизни, так и среди философов, а следовательно, и возможность выбрать или отвергнуть какое-нибудь одно из противоречащих суждений.

Второй «троп» Агриппы доказывает, что попытка суждения о природе вещей необходимо ведет к бесконечному регрессу. Посредством этого «тропа» Агриппа выводит, что все приводимое в доказательство обсуждаемой вещи требует другого доказательства, это второе — в свою очередь другого и так до бесконечности.

Третий «троп» Агриппы заново выдвигает относительность всех представлений. В силу этой относительности вещь, подлежащая суждению, всегда лишь кажется той или иной — отчасти в зависимости от отношения ее к субъекту, отчасти от отношения ее к другим вещам, отсюда Агриппа выводит необходимость воздержания от суждения об ее безотносительной природе.

Четвертый «троп» Агриппы посвящен критике «предположения». Под «предположением» Агриппа разумеет предпосылку, принимаемую без всяких доказательств, на веру, в тех случаях, когда попытки доказательства суждения приводят к явному регрессу в бесконечность. Такое «предположение» не может быть основанием для достоверного вывода: если автор «предположения» заслуживает доверия, то не в меньшей степени заслуживает его и скептик, предполагающий обратное. Даже в случае, если предполагающий предполагает нечто истинное, он делает это истинное подозрительным, поскольку высказывает его лишь в виде «предположения». Наконец, пятый «троп» Агриппы исходит из взаимной доказуемости, т. е. из тех случаев, когда положение, которое должно было бы служить подтверждением исследуемого утверждения, нуждается во взаимном от него подкреплении и когда — ввиду этой взаимности доказательств — остается только признать, что ни одно из них не может быть взято для обоснования другого и что и здесь надо воздержаться от суждения.

Секст Эмпирик

В лице позднейших руководителей скептицизма — Менодота, Феода, Секста и Сатурнина — школа философского скепсиса сливается со школой врачей-эмпириков. По-видимому, первым мыслителем, объединившим оба течения, был Менодот. Его эмпирические исследования использовал Гален в своем изложении принципов эмпирической медицинской школы. Однако позднее Секст отрицал тождество учения скептицизма с учением врачей-эмпириков. Согласно Сексту, медицинская эмпирическая школа категорически утверждает недоступность для познания того, что невидимо нашему восприятию, и потому впадает в не свойственный скептикам догматизм. Однако утверждение Секста должно быть объясняемо не столько существованием действительно серьезных различий между скептиками и врачами-эмпириками, сколько стремлением Секста тщательно отделить скептицизм от всех, в том числе и от самых близких к нему, течений. По-видимому, правы те ученые, которые, как, например, Брошар, не находят никаких существенных различий между скептиками и эмпириками этого времени. Подобно тому как скептики еще со времен Пиррона и Тимона отказывались от исследования природы самих вещей и ограничивали свои высказывания областью одних лишь явлений, так и врачи-эмпирики уклонялись от установления не доступных восприятию скрытых причин болезней и занимались изучением одних лишь чувственно обнаруживающихся признаков, или симптомов, болезни. Впоследствии параллельно со школой врачей-эмпириков возникает и развивается, соперничая с нею, школа врачей-«методиков».

Одним из наиболее осведомленных и обстоятельных писателей позднего скептицизма был Секст, младший современник Галена, живший приблизительно во II в. н. э. В «Трех книгах Пирроновых положений» Секст отметил черты медицинского учения «методиков», которые казались ему близкими к собственному его скептицизму. В «методическом» течении Секст видел «единственное из медицинских учений», которое, как он думал, «не торопится чрезмерно с суждением о неочевидном», не заявляет гордо о том, что воспринимаемо и что невоспринимаемо, но «следует явлению и берет от него то, что кажется помогающим, по способу скептиков».

Эта оценка «методиков» породила один из запутаннейших вопросов истории скептицизма — вопрос об отношении Секста к обеим существовавшим в его время школам врачей. Согласно прозвищу, данному Сексту Диогеном, а также согласно сообщению псевдо-Галена, Секст принадлежал к школе «эмпириков». Согласно приведенным выше разъяснениям самого Секста, наиболее близкими к скептицизму следует считать не «эмпириков», а именно «методиков». Эти противоречия в свидетельствах античных авторов отразились в историко-философской литературе. Так, Эдуард Целлер, Брошар, Пауль Наторп и Сессэ причисляют Секста к эмпирикам. Некоторые авторы, например Паппенгейм, считают Секста «методиком». Наконец, Филиппсон, опираясь на некоторые, впрочем достаточно двусмысленные, выражения Секста, находит, будто Секст был ближе к «эмпирикам» — в своем опровержении логиков и к «методикам» — в своих «Пирроновых положениях». Все эти гипотезы встречают трудности в недостаточности наших сведений о действительных различиях между обеими медицинскими школами.

Сочинения Секста

Сексту принадлежат, кроме «Пирроновых положении», пять книг «Против догматических философов» и шесть книг «Против ученых» (а не «против математиков», как переводят некоторые). Последнее сочинение развивало критику основных понятий не только математики (т. е. арифметики и геометрии), но и всех остальных наук того времени: грамматики, риторики, астрономии и музыки.

Три черты характерны для работ Секста: 1) тесная связь его скептических аргументов с данными современной ему медицинской науки; 2) стремление представить скептицизм как совершенно беспрецедентное и оригинальное философское учение, не допускающее не только смешения, но и сближения с другими философскими учениями; 3) обстоятельность изложения, представляющего своего рода энциклопедию античного скептицизма, или, как выразился Брошар, «общий итог всего скептицизма»: «la somme de tout le scepticisme».

В огромном множестве наблюдения и факты, из которых Секст выводит постулат скептического «воздержания», принадлежат к наблюдениям и фактам медицины, физики, физиологии и зоологии; менее часты наблюдения, почерпнутые из метеорологии и минералогии. Впрочем, как бы ни решался вопрос об отношении Секста к «эмпирикам» и «методикам» (в специально медицинском значении этих понятий), не подлежит сомнению, что в целом его учение основывается на обработке большого эмпирического материала. Не только в поздней античности, но и в новое время философы, стремившиеся доказать противоречивость, относительность и недостоверность чувственных восприятий, представлений и образов воображения, постоянно черпали свои аргументы и примеры из книг Секста. Ссылки Декарта на недостоверность чувственного восприятия, показывающего весло преломленным, когда оно погружено в воду, и прямым, когда оно вынуто из воды, или же башню круглой, когда ее рассматривают издалека, и квадратной — с близкого расстояния, заимствованы им из аргументов того же Секста.

Попытки Секста отмежевать скептицизм от других учений

С большой настойчивостью пытается Секст установить специфические особенности скептицизма, делающие недопустимым смешение скептицизма с другими учениями. Так, согласно Сексту, скептицизм должен быть строго отличаем от учения Гераклита о противоположностях: в отличие от Гераклита, скептики высказывают общее у них с гераклитовцами утверждение, будто «противоположное кажется в отношении одного и того же» не догматически, а как утверждение, составляющее общую предпосылку чувственного опыта всех людей. Не менее резко отличие скептицизма и от учения Демокрита: хотя Демокрит, по-видимому, приближается к скептикам, говоря, будто мед сладок «ничуть не больше», чем горек, от скептицизма его учение отличается тем, что он догматически отрицает бытие обоих этих качеств, в то время как скептик отказывается от ответа на вопрос, существует ли на деле или нет то или другое качество. От киренаиков, сводящих, наподобие скептиков, все представления к человеческим состояниям, скептицизм отличается целью: в то время как для киренаиков цель — наслаждение, для скептиков она состоит в невозмутимости. От Протагора, по-видимому, признающего «троп» относительности, скептицизм отличается тем, что, принимая тезис текучести и относительности явлений, их соотносительность с человеком, скептицизм воздерживается от имеющегося у Протагора догматического сведения этой текучести к природе текучей материи. Наконец, от философских учений Академии, в особенности Новой, во многом, по-видимому, близких к скептицизму, скептиков также отличает немалое. Для академиков характерна догматическая решительность, с которой они утверждают, будто «все невоспринимаемо», в то время как скептик воздерживается от подобных утверждений и не теряет надежды на то, что, пожалуй, нечто, может быть и воспринято. Особенно подробно Секст останавливается на разборе воззрений академика Аркесилая. Секст не отрицает большой близости взглядов Аркесилая, главы средней Академии, к скептицизму: подобно скептикам, Аркесилай отказывается от суждений о существовании или несуществовании, от предпочтительного выбора, того или другого из противоположных суждений. Но весь этот близкий к скептицизму метод мышления был в руках Аркесилая — так утверждает Секст — не действительным убеждением скептика, а только испытующим приемом, имевшим целью проверить пригодность и подготовленность учеников к усвоению догматических положений учения Платона.

Обстоятельное и энциклопедическое изложение Секста охватывало весь круг теоретических и практических вопросов и проблем скептицизма. Разрабатывая свои сочинения, Секст широко использовал работы своих предшественников, особенно Тимона и Энесидема. В изложении Секста все факты ранней истории скептицизма вливаются в один общий поток идей школы без надлежащей исторической дифференциации. При этом Секст, однако, прекрасно освещает проблематику, метод исследования и эмпирический фундамент крупнейших ее представителей.

Последним — впрочем, незначительным — руководителем школы скептицизма был Сатурнин, живший, по-видимому, в начале III в. н. э.

Оценка античного скептицизма Гегелем

В развитии скептической точки зрения античному скептицизму принадлежит особое место. Гегель правильно отметил преимущество античного скептицизма по сравнению со скептицизмом нового времени: только первый «носит подлинный, глубокий характер» [19, т. X, с. 409]. В то время как другие философские учения либо утверждают, что они уже нашли истину, либо с порога отвергают возможность установления, античные скептики ищут истину, и их философия есть ищущая, испытующая, исследующая. Как философское учение скептицизм «направлен против рассудочного мышления, которое признает отдельные различия последними, сущими различиями» [19, т. X, с. 408]. Скептические «тропы», особенно пять поздних, добавленных Агриппой, представляют, согласно оценке Гегеля, «основательное оружие против рассудочной философии» [там же, с. 438], имеют предметом своего опровержения «самую сущность определенности», а само развитое скептиками опровержение определенного Гегель называет «исчерпывающим». По словам Гегеля, «требовалась удивительная сила отчетливой абстракции, чтобы во всяком конкретном материале, во всем мыслимом познать эти определения отрицательного или противоположения и в этом же определенном находить его же границу» [там же, с. 440]. По Гегелю, утверждение скептицизма, будто все лишь кажется, не является субъективным идеализмом, так как в утверждении этом, поскольку оно «вскрывает противоречие в одном и том же предмете», содержится объективная сторона [там же, с. 420]. Поскольку скептицизм относительно всякого содержания, будь то ощущаемое или мыслимое содержание, доказывает, что оно лишь кажется и что ему противостоит противоположное ему содержание, он «является, — утверждал Гегель, — моментом самой философии» [там же, с. 420].

Следующая глава >

Источник: fil.wikireading.ru


Categories: Учение

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.